45 глава
Майкл
Следующий день начался для меня как обычно - с кофе, который Корнелиус принёс в кабинет ровно в семь утра. Чёрный, крепкий, без сахара. Я пил его уже пятнадцать лет, и вкус давно стёрся. Только горечь. Он стоял у двери, старый, сгорбленный, с лицом, которое ничего не выражало. Я кивнул, он вышел. Я остался один.
За окном серело. Осень. Жёлтые листья кружились в воздухе, падали на мокрый асфальт, прилипали к земле. Где-то вдалеке лаяла собака - тоскливо, надрывно, как будто чувствовала что-то, чего не чувствовали люди. Я смотрел на этот увядающий пейзаж и думал о том, что всё когда-нибудь заканчивается. Лето - осенью. Жизнь - смертью. Власть - падением. Я не знал, что этот день станет последним.
В десять утра я спустился вниз проверить охрану. Дом был пуст - слишком пуст. Даже ветер не шумел. Даже половицы не скрипели. Тишина была неестественной, давящей, как перед грозой. Я прошёл по коридорам, заглянул в каждую комнату, открыл каждую дверь. Никого. Охрана исчезла. Те, кто должен был стоять на постах, кто клялся в верности, кто получал деньги за свою преданность - исчезли. Даже камеры не работали - красные лампочки не горели, мониторы были чёрными, как зрачки мёртвого человека. Я провёл рукой по стене, где обычно висели экраны. Пустота.
Я вернулся в кабинет. На столе лежал конверт. Белый, плотный, без подписи. Я вскрыл его. Внутри был лист бумаги - такой же белый, без единого пятнышка, без помарок, без следов пальцев. Одно предложение, написанное каллиграфическим почерком, таким же, каким писали в прошлом веке: «Сегодня ты умрёшь, Майкл».
Я не испугался. Я не умел бояться. Только усмехнулся, смял бумагу и бросил в корзину.
В полдень зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но я ответил. Голос в трубке был спокойным, почти дружелюбным, с лёгкой хрипотцой - таким голосом разговаривают с человеком, которого собираются убить, но хотят сделать это вежливо.
- Здравствуй, Майкл.
- Кто это? - спросил я.
- Человек, который знает, что ты сделал. Человек, который знает, что ты заслужил. Ты помнишь Веронику? Помнишь Волкова? Помнишь всех, кто умер в этом доме? Их кровь на твоих руках. Их крики в твоих ушах. Их лица перед глазами.
- Я не боюсь, - сказал я. И это было правдой. Я давно перестал бояться. Когда-то, в детстве, я боялся отца. Потом - потерять брата. Потом - остаться одному. А потом страх ушёл. Осталась только злость.
- Знаю, - голос усмехнулся. - Ты никогда не боялся. Но сегодня ты узнаешь, что такое настоящий страх. Он не в криках и не в боли. Он в безысходности. В том, чтобы понимать, что ты ничего не можешь изменить. Что твоя судьба решена. Что ты уже мёртв - просто ещё дышишь.
- Чего ты хочешь? - спросил я.
- Справедливости.
Он положил трубку.
В два часа дня я услышал шум за воротами. Сначала гул моторов - ровный, тяжёлый, как у военной техники. Потом скрип тормозов - противный, визгливый, режущий слух. Выглянул в окно. Во двор въезжали машины - чёрные, тонированные, без номеров, без опознавательных знаков. Они парковались ровным рядом, как солдаты на параде. Из них выходили люди. Я не узнавал их. Они были в чёрном, с закрытыми лицами, молчаливые, как тени. Никто не говорил. Никто не перешёптывался. Только шаги - мерные, синхронные, как у армии, идущей в атаку.
Я взял пистолет. Проверил обойму. Восемь патронов. Вышел в коридор.
Они уже были в доме.
- Майкл Соколов? - спросил один из них. Голос был мягким, почти вежливым. Так разговаривают с приговорённым перед казнью - без злобы, без ненависти, просто по обязанности.
- Я, - сказал я.
- Вы арестованы по обвинению в организации убийств, пытках, незаконном лишении свободы и ещё по десятку статей, которые даже не лезут в один протокол. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.
- Вы не полиция, - я усмехнулся.
- Мы - те, кто вершит правосудие, когда полиция бессильна, - он снял маску.
Я узнал его. Денис. Тот, чей отец когда-то работал у моего отца. Тот, кого я дразнил в детстве. Тот, кто был никем. Он стоял передо мной, и в его глазах была ненависть, которую я не видел ни у кого. Не тупая, животная злоба, а холодная, выверенная, выстраданная годами ненависть человека, который ждал слишком долго.
- Ты? - я усмехнулся. - Ты пришёл убить меня?
- Нет, - он покачал головой. - Я пришёл забрать то, что ты отнял у других. Их покой. Их жизнь. Их надежду. А убить тебя - это слишком легко. Ты должен жить. И мучиться. Каждый день. Каждую ночь. Каждый час. Каждую секунду.
Он кивнул своим людям. Они окружили меня. Я поднял пистолет, но выстрелить не успел - удар по голове, темнота.
Я очнулся в подвале. В том самом, где когда-то держал Веронику. Те же стены, тот же бетонный пол, та же железная дверь с тяжёлой задвижкой. Только теперь на стуле сидел я. Связанный, с кляпом во рту. Верёвки были грубыми, пеньковыми - они впивались в запястья, в лодыжки, в шею. Передо мной стоял Денис.
- Узнаёшь это место? - спросил он.
Я молчал.
- Здесь ты пытал её. Здесь ты морил её голодом. Здесь ты заставлял её есть с пола, пить мочу, есть своё дерьмо. Здесь ты ставил клеймо на её плечо. Здесь ты бил её кнутом, жёг калёным железом, засовывал в неё вибратор с током. Здесь ты отдал её Волкову. Ты помнишь, как она кричала? Как она просила пощады? Как она умоляла тебя остановиться? Как она лежала на бетонном полу, истекая кровью, и ты смотрел на неё и улыбался?
Он подошёл ближе. Снял кляп.
- Что ты хочешь? - спросил я. Голос был ровным, спокойным. - Месть? Убей меня. Это проще всего.
- Нет, - он покачал головой. - Я хочу, чтобы ты посмотрел на неё.
Дверь открылась. Вошла Вероника. Она была не такой, как раньше - не бледной, не дрожащей, не испуганной. Она смотрела на меня с ненавистью, которую я заслужил. Не с той слабой, неуверенной обидой, которая была в её глазах, когда она жила в этом подвале. А с холодной, твёрдой, отточенной ненавистью человека, который пережил ад и вернулся оттуда с железной волей и стальными нервами. Рядом с ней стоял Арсений - мой брат. Он сжимал её руку, и в его глазах была не боль, а решимость.
- Привет, брат, - сказал он. - Ты думал, что я слабый. Ты думал, что я ничего не могу. Ты думал, что я навсегда останусь тем испуганным мальчишкой, который прятался за твоей спиной. Но ты ошибался. Я сильнее тебя. Я всегда был сильнее. Просто не знал этого.
- Ты предал меня, - прохрипел я.
- Нет, - он покачал головой. - Я предал тебя, когда ты начал убивать невинных. Я предал тебя, когда ты превратился в монстра. Я предал тебя, когда ты поднял руку на неё. Когда ты отдал её Волкову. Когда ты смотрел, как она умирает, и ничего не чувствовал.
- Она заслужила, - я посмотрел на Веронику.
- Никто не заслуживает того, что ты сделал со мной, - сказала она. Её голос был твёрдым, как сталь, как лезвие ножа, как та самая игла, которую Корнелиус держал над её лицом. - Никто. Даже ты. Даже он. Даже Волков.
Денис подошёл к стене, снял кнут. Тот самый, которым я бил её. Чёрный, с несколькими хвостами, с металлическими вставками на концах.
- Ты знаешь, что это? - спросил он.
- Знаю, - сказал я.
- Сейчас ты узнаешь, каково это - быть на её месте.
Он замахнулся.
Первый удар обжёг спину, как огнём. Я не закричал - я не умел кричать. Только стиснул зубы так, что они хрустнули. Кровь потекла по позвоночнику, заливая рубашку, смешиваясь с потом, затекая в каждую царапину. Кнут оставил глубокие полосы - такие, которые будут заживать неделями, если я, конечно, проживу ещё неделю.
Второй - по рёбрам. Они хрустнули, и я почувствовал, как осколки впиваются в лёгкие, как воздух выходит из меня с хрипом, как внутри что-то ломается - не только кости, но и что-то ещё. Боль была такой, что темнело в глазах, но я не издал ни звука. Я не доставлю им такого удовольствия. Я не покажу, что они меня сломали.
Третий - по лицу. Кожа лопнула, кровь залила глаза. Я видел всё в красном свете - их лица, их улыбки, их торжество. Мир стал багровым, как тот закат, когда Волков приехал в мой дом. Как кровь Вероники на бетонном полу.
- Слабак, - сказал Денис.
Я промолчал.
- Ты думал, что ты сильный? Ты думал, что никто не сможет тебя сломать? Ты думал, что ты неприкасаемый, что тебе всё позволено, что ты выше закона и выше справедливости? Но посмотри на себя. Ты в подвале, привязанный к стулу, в крови, в грязи. Ты такой же, как она. Только она выжила. А ты - нет.
Они били меня долго. Я потерял счёт времени. Кровь текла по лицу, по рукам, по ногам, собиралась в лужи на полу. Каждый удар отдавался в голове, как колокол, как церковный звон, который слышишь перед смертью. Я закрыл глаза и думал о том, что когда-то я был другим. Что когда-то я любил брата. Что когда-то я верил в справедливость. Что когда-то я был просто мальчишкой, который хотел защитить свою семью. Но что-то пошло не так. Где-то я свернул не туда. На каком повороте я потерял себя?
Потом Денис достал нож. Длинный, охотничий, с деревянной рукояткой и лезвием, которое блестело в тусклом свете лампочки.
- Сейчас я отрежу тебе палец. Тот самый, которым ты подписывал приказы на убийства. Которым ты указывал на неё. Которым ты давал знак Волкову.
Он взял мою руку. Лезвие коснулось кожи. Я почувствовал холод - металл был ледяным, как зима, как та ночь, когда Веронику привязали к дереву. Кровь застыла в жилах.
- Подожди, - сказал Арсений.
Денис замер.
- Что? - спросил он.
- Я хочу сам.
Он взял нож. Подошёл ко мне. Его руки не дрожали. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было страха. Только холодная, выверенная решимость человека, который принял решение и не собирается отступать.
- Прощай, брат, - сказал он и полоснул по горлу.
Я не чувствовал боли - только тепло, разливающееся по шее, по груди, по всему телу. Тепло, которое уходило вместе с кровью, которая вытекала из меня ярко-алой струёй, заливая рубашку, заливая пол, заливая всё вокруг. Я смотрел в потолок и видел, как он плывёт, как плавится, как исчезает. Стены растворялись, пол уходил из-под ног.
Я думал о матери. О том, как она улыбалась, когда мы были маленькими. О том, как она читала нам сказки на ночь. О том, как она пахла - ванилью, молоком, чем-то тёплым и родным. О том, как она умерла. О том, что я не смог её защитить. О том, что я не смог защитить никого.
Я думал о том, что мог бы стать другим. Что мог бы не идти по пути отца. Что мог бы любить, а не ненавидеть. Что мог бы жить, а не существовать. Что мог бы простить, а не мстить. Что мог бы остановиться, когда увидел кровь в первый раз.
Я подумал о том, что будет после. Как Арсений останется один. Как Вероника будет жить дальше. Как Денис продолжит свой бизнес. Мир не изменится. Только меня не станет. И никто не вспомнит меня добрым словом. И никто не придёт на мою могилу. И никто не заплачет.
И, может быть, это к лучшему.
Я закрыл глаза. В темноте я услышал голос Арсения - тихий, надломленный, не такой, как минуту назад. Голос, в котором была боль, сожаление, любовь и ненависть одновременно.
- Прости, - сказал он. - Прости меня, брат. Я не хотел. Но ты не оставил мне выбора. Ты убил себя сам, задолго до того, как я коснулся ножом твоей шеи. Ты убил себя, когда впервые ударил её. Ты убил себя, когда отдал приказ убить тех, кто мог бы стать нашими друзьями. Ты убил себя, когда решил, что твоя боль важнее чужой жизни.
Я хотел ответить, но не смог. Голос пропал. Мир погас. Только темнота.
Я умирал долго. Кровь вытекала медленно, по капле, как вода из крана. Я слышал, как Арсений плачет. Как Вероника молчит. Как Денис говорит: «Всё кончено».
Я подумал о том, что когда-то у меня была семья. Мать, отец, брат. Потом не стало матери. Потом отец превратился в чудовище. Потом брат стал врагом. Потом я остался один.
Я хотел попросить прощения. У неё. У него. У всех, кого я убил. У всех, кого я сломал. У всех, чьи жизни я разрушил. Но язык не слушался. Только губы шевелились, беззвучно, как у рыбы на берегу.
- Всё хорошо, - сказала Вероника. - Всё закончилось.
Я хотел верить.
Я умер с открытыми глазами. Смотрел в потолок, на котором когда-то считала трещины Вероника. Смотрел и не видел.
Арсений закрыл мне глаза. Его пальцы были тёплыми, дрожащими.
- Прощай, - сказал он.
Я ничего не ответил.
Меня не стало.