11.
Nanami.
Ехали мы в полной тишине. Почему‑то именно сейчас весь страх и отчаяние испарились. Наверное, я просто смирилась. Моя судьба предрешена, а значит, бороться не за что.
Взгляд рассеянно скользит по мелькающим за окном деревьям, фонарям, размытым огням города. Всё это уже не имеет значения. Как будто я смотрю чужой фильм, где героиня — не я.
Мне нечего терять. Ведь в этой жизни я ничего не добилась. Не нашла любовь всей своей жизни. Не построила крепкую дружбу, которой можно гордиться. Мои достижения — призрачны, мои следы — легко стереть. Я ничтожна и жалка.
В голове крутится одно: «А была ли я вообще?»
Были ли мои дни чем‑то большим, чем череда бесцельных шагов? Были ли мои слова кому‑то важны? Мои чувства — кому‑то нужны?
Наверное, нет.
Мне безумно жаль Харуми. Она заслужила лучшего друга — того, кто не втянет её в эту тьму, кто не заставит её плакать, прижав спину к холодной колонне. Она сильная. Умная. Добрая. Она найдёт себе подругу, которая не ищет проблем, а просто живёт — самой обычной, счастливой жизнью.
И это правильно.
Я закрываю глаза. В ушах — ровный гул двигателя, в груди — пустота. Больше нет ни надежд, ни планов, ни «а что, если...». Только тихое принятие: всё кончено.
— А где же слёзы? — усмехается Хайтани. Его явно забавляла вся ситуация. В голосе — лёгкая насмешка, будто он наблюдает за пьесой, где я — главная, но совершенно бездарная актриса. — Неужели не страшно? Или думаешь, что всё закончится быстро?
— Я вообще ни о чём не думаю, — отвечаю я коротко, не поворачивая головы. Взгляд прикован к окну: солнце медленно скрывается за горизонтом, окрашивая небо в багряно‑оранжевые тона. — Рада только, что наконец‑то могу не прятаться.
Риндо хмыкает, бросает на меня короткий взгляд, а после начинает сворачивать с основной дороги.
— Знаешь, — вдруг произносит он, не отрывая рук от руля, — я ожидал большего. Сопротивления. Криков. Хотя бы попыток вырваться.
Я по‑прежнему смотрю в окно. Проносятся тёмные силуэты заброшенных цехов, ржавых контейнеров, полуразрушенных заборов. Всё это кажется декорациями к чужому кошмару.
— А смысл? — спрашиваю тихо. — Ты уже выиграл.
Мы останавливаемся около какого‑то заброшенного цеха. Серые стены в подтёках времени, выбитые окна, ржавые ворота — всё это выглядит как декорация к фильму о конце света.
— И для чего тогда вообще боролась? Могла сразу сдаться, — произносит он, скрещивая руки на груди. В его голосе — не просто насмешка, а какое‑то почти искреннее недоумение.
— Я не сдалась, — повторяю я, глядя ему прямо в глаза. Взгляд не отвожу — пусть видит, что во мне ещё осталось что‑то, кроме усталости. — Я просто устала от этой игры.
Я выхожу из машины, а следом выходит он. Холодный ветер бьёт в лицо, заставляя на секунду зажмуриться. В ушах — гулкое биение сердца, отдающееся в висках.
Взяв меня за локоть, он ведёт меня в неизвестном направлении. Его пальцы сжимают кожу крепко, но без лишней жестокости — будто напоминает: ты не свободна, но пока цела.
Мы идём мимо ржавых контейнеров, груд битого кирпича, облезлых стен с выцветшими граффити.
Войдя в какое‑то заброшенное здание, я заметила всех верхушек Бонтена. Все их лица мне были знакомы — по фотографиям, по обрывочным сведениям, по ночным кошмарам.
Помещение напоминало бывший склад: высокие потолки, пыльные окна, сквозь которые пробивались тусклые лучи заката. Тишина, нарушаемая лишь редким шорохом одежды, да глухим стуком моего сердца.
— Наконец‑то наш юный хакер сдался, — произнёс розоволосый парень с шрамами в виде ромбов в уголках губ. Он был правой рукой Сано Манджиро — главы. Его голос звучал легко, почти игриво, но в глазах — ни капли снисхождения.
— Майки скоро приедет, — произнёс мужчина с длинными белыми волосами.
Собравшиеся лишь коротко кивнули, сохраняя напряжённую тишину. В этот момент ко мне направился брат Риндо. Я узнала его мгновенно — черты лица, осанка, даже манера двигаться выдавали родство.
— Так это ты приукрасила моего братца? — бросил он, и я вскинула бровь, не сразу уловив суть обвинения.
Секунда — и мир взрывается болью. Его кулак врезается в моё лицо с такой силой, что я, потеряв равновесие, качусь по шершавому бетонному полу. Острые грани мелких камней впиваются в кожу, разрывая колготки, оставляя на коленях и ладонях кровавые борозды. Губа рассечена — тёплая струйка крови стекает по подбородку, капает на одежду.
С трудом приподнимаюсь, опираясь на дрожащие руки. В глазах — пелена, но я заставляю себя выпрямиться, встречая его взгляд с кривой усмешкой.
— Не думала, что у королей Роппонги такое хрупкое эго, — выдавливаю я, смахивая кровь с губы. Голос звучит хрипло, но в нём — ни тени страха.
Кажется, он хотел добавить ещё удар, но Риндо твёрдо положил руку на его плечо.
— Она должна быть в сознании к приезду Майки, — произнёс он ровным, не допускающим возражений тоном.
Ран замер, сжимая кулаки. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы на руках напряглись, будто он боролся с собой, пытаясь сдержать порыв. На секунду наши взгляды встретились — в его глазах пылала неприкрытая ярость, смешанная с презрением.
Тяжело выдохнув, он отступил на шаг. Но прежде чем отвернуться, одарил меня взглядом, полным такого откровенного отвращения, что оно обожгло сильнее любого удара.
Вдалеке послышался звук подъезжающей машины. Все притихли, ведь понимали: Майки приехал.