4.
Nanami.
После того как я увидела, что к моим данным пытаются получить доступ, мне даже стало интересно: кто же так сильно заинтересовался моей персоной?
И, честно говоря, если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не стала бы взламывать того, кто пытался пробраться в мой цифровой след.
Мне словно ударили под дых — воздух резко покинул лёгкие, когда я узнала, что мной заинтересовался Бонтен. Первая мысль: что я всё‑таки сделала не так? Почему они обратили на меня внимание?
Дрожащими пальцами я открыла список верхушек организации. Пробежала глазами по именам, фото, кратким справкам... и вдруг рассмеялась. Но в этом смехе не было ни капли веселья — лишь горькая, почти истерическая нота.
Я переспала с ним.
Пыталась ограбить.
А после — ударила.
И всё это — с верхушкой Бонтена.
Если бы я знала, что у членов Бонтена эго ещё более хрупкое, чем у среднестатистических мужчин, — даже не попыталась бы флиртовать с Риндо.
Я понимала: это конец. Программа защиты Бонтена наверняка уже уведомила их о том, что неизвестный получил доступ к данным. Сердце колотилось где‑то в горле, но руки действовали чётко, по привычке — годами отточенные движения, будто сама система шептала мне, что делать.
В несколько кликов я начала править логи: скрыла IP и ID из истории входа. Параллельно копировала всё, что удалось достать, — файлы, фрагменты баз, шифрованные записи. Перенесла на флешку. Может, когда‑нибудь это пригодится.
Закончив, откинулась на кровать. Взгляд упёрся в потолок, будто там, в трещинах штукатурки, скрывался ответ.
Грёбаная ночь изменила мою жизнь — от и до. Теперь я отчётливо понимала: нужно быть предельно осторожной. Рано или поздно они всё равно меня найдут. Поймают. Бонтен не из тех, кто отпускает человека, завладевшего их секретами.
Я бы с огромным удовольствием сбежала из страны — только вот незадача: денег больше нет. Придётся возвращаться к прошлому заработку. Снова сидеть перед монитором до рассвета, взламывать аккаунты парней, чьи девушки терзаются ревностью. Снова копаться в чужих переписках, вынимать из них компроматы и получать за это жалкие крохи.
Закинув руку за голову, я прикрыла глаза, прокручивая в руках флешку. Я не понимала, как скоро меня найдут, но знала: однажды этот день настанет. Часы уже отсчитывают мгновения, хотя никто не знает точного срока. Но если финал неизбежен, почему бы не превратить ожидание в игру?
Подтянув ноутбук к себе на колени, я запустила анонимный мессенджер — ту самую программу, которую годами оттачивала до совершенства. Каждый щелчок клавиш отдавался в тишине комнаты почти оглушительно.
Создала одноразовый номер — эфемерный, как дымка над водой. Ни следов, ни привязок, ни цифровых отпечатков. Только чистый канал для игры, в которой правила устанавливаю я.
Пальцы замерли над клавиатурой на долю секунды — последний момент сомнений. Затем я начала печатать:
«Плохой хакер у вас, Риндо Хайтани».
Сообщение повисло на экране, словно вызов, брошенный в пустоту. Нажала «отправить». В глубине души знала: он увидит. Почувствует. Зацепится.
Следом прикрепила файл — ту самую подборку данных, которую успела скопировать из системы Бонтена.
Возможно, я отчаянная — не спорю. Но если мой конец неизбежен, почему бы не насладиться последним, острым, как лезвие, чувством власти? Над самой опасной преступной группировкой Токио.
***
— Ты сама не своя, Нана, — произносит Харуми, когда очередной учебный день заканчивается. Её взгляд — внимательный, почти тревожный.
Прошла почти неделя с того дня. Учёба душила монотонностью: лекции, конспекты, бессмысленные дискуссии. А по ночам — другое «обучение»: чтение чужих переписок в поисках признаков измены. Мерзко, утомительно, но хоть какие‑то гроши это приносило.
— Не лучшее место для разговора, — отвечаю я, торопливо собирая вещи в рюкзак. Бумажки, ручки, потрёпанный блокнот — всё летит в хаотичном порядке. — Встретимся завтра в клубе? Там всё и расскажу.
— Знаешь же, что не люблю такие места, — подруга закатывает глаза, но в её голосе нет настоящего раздражения. Только усталость от моей вечной спешки.
— Прости, — вспоминаю я, застёгивая молнию рюкзака. — Не думаю, что мой рассказ займёт много времени.
Харуми молчит пару секунд, разглядывая меня так, будто пытается прочесть между строк. Потом кивает:
— Ладно. Уговорила. Заедешь тогда?
— Да, — выдыхаю я с облегчением. — Завтра в восемь.
Она разворачивается, чтобы уйти, но на полпути останавливается:
— Нана... если что‑то серьёзное — ты ведь скажешь? Не будешь держать в себе?
Я заставляю себя улыбнуться.
— Конечно. Просто... кое‑что личное. Ничего опасного.
Харуми смотрит недоверчиво, но не настаивает. Кивает и уходит, растворяясь в толпе студентов.
Я кусаю щёки изнутри, потому что понимаю: от Харуми не смогу ничего утаить. Она читает меня как открытую книгу — по взгляду, по жестам, по тому, как я нервно тереблю край рукава.
А ещё я отчётливо понимаю: когда она узнает всю правду, её захлестнёт волна тревоги. Будет переживать так сильно, что это почувствую даже я — та, кто уже почти научилась не замечать собственный страх.
Не люблю выслушивать нотации и выговоры. Особенно сейчас — когда всё уже сделано, когда мосты сожжены, а назад пути нет. Когда каждый, даже самый равнодушный наблюдатель, понимает: исход один. Неизбежный.