II. Пять минут о себе
Чай остыл. Анита всё ещё держала стакан в руках, но уже не грелась, просто не знала, куда деть пальцы. Лена терпеливо ждала, не торопила. Она заказала себе ещё один капучино и маленький кусочек медовика, но не притронулась, только смотрела на сестру.
– Ты знаешь, – неожиданно сказала Анита, – я ведь не всегда была такой.
– Какой? – тихо спросила Лена.
– Бесполезной. Сидящей в темноте. С этими… – она дёрнула прядь белых волос, – чужими патлами.
Лена не ответила. Просто смотрела.
– После мамы, – Анита выдохнула, как перед прыжком в холодную воду, – я пустилась во все тяжкие. Ты не знала? Наверное, не знала. Мы тогда почти не общались.
– Я звонила, – осторожно сказала Лена. – Ты не брала трубку.
– Потому что я была либо пьяная, либо под чем-то, либо меня вообще не было дома. Я бухала, Лен. По-чёрному. Водку из горла, потом пиво на опохмел. Гулянки до утра, компания, те, кому было плевать, жива я или нет. Я пробовала… траву, колёса, порошок. Не героин, спасибо, хватило ума. Но остальное – да.
Она говорила ровно, даже сухо, как будто читала список покупок. Но Лена видела – пальцы Аниты дрожат на стакане.
– Помню, проснулась как-то в чужой квартире. В ванной. Без обуви. Вчерашний макияж растёкся по лицу, как у клоуна. Я смотрела в зеркало и не понимала, кто это. Вот правда, не понимала. Потом меня вырвало, и я подумала: «Мама бы это увидела – умерла бы второй раз».
В кафе стало тихо, хотя там и так никого не было. Только шипела кофемашина за стойкой.
– Сейчас мне стыдно, – сказала Анита. – Не за то, что я была слабой. А за то, что я была дурой. Алкоголь и наркотики не лечат. Они просто крадут время. Я потеряла почти год. Могла бы учиться, работать, что-то делать. А я просто… исчезла.
– Но ты выбралась, – тихо сказала Лена.
– Выбралась? – Анита криво усмехнулась. – Из того – да. Перестала пить, завязала с дурью. Но вылезла из одной ямы и упала в другую. Тишину и одиночество никто не отменял.
Она замолчала. Лена протянула руку через стол и накрыла её пальцы своими. Анита не отдёрнула – но и не сжала в ответ.
– Знаешь, чем я вообще занималась последние годы? – спросила Анита, глядя куда-то в сторону. – Училась на дизайнера, ты знаешь. Потом бросила. А потом… я преподавала танцы. Да, не смотри так. В Екатеринбурге вела группу для девочек-подростков. Хип-хоп, джаз-фанк. Мама в своё время настояла на хореографической школе, и я благодарна ей за это, хотя тогда бесилась.
Лена удивлённо моргнула:
– Я не знала.
– Ты много чего не знала. Никто не знал. Я не люблю трепаться о себе. Но да, танцы, это было то, что меня держало. После мамы я бросила, потом вернулась. Даже детей учила. Они такие… живые. Смеются, падают, встают, снова смеются. Глядя на них, я иногда вспоминала, что такое быть счастливой.
Анита отпила холодный чай, поморщилась.
– Потом переехала в Крым. Танцы здесь не пошли, я не нашла зал, не нашла желающих. Или просто не искала. Устроилась на удалёнку, обрабатывала заказы. А ещё… я продавала одежду. Кастомную. Перешивала старые вещи, расписывала красками, добавляла вышивку. На заказ. Мало, но хватало, чтобы не умереть с голоду.
– И это всё? – Лена смотрела с каким-то новым выражением – будто видела сестру впервые.
– Нет. – Анита помедлила. – Ещё я пишу песни.
Лена замерла.
– Что, правда?
– Правда. Под псевдонимом. Не буду называть, всё равно не слышала. Там несколько треков на стримингах, пара тысяч прослушиваний. Никто не знает, кто это. Даже лица моего нет на обложках, только чёрно-белые картинки, абстракция. Я пела когда-то… в душе, в основном. Но потом нашла человека, который свёл вокал с битами. Получилось неплохо. Я пишу о том, что чувствую. О боли, о тишине, о море. О маме.
Голос Аниты дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.
– Никто не знает, что это я. И это единственное, чему я рада. Потому что если бы кто-то узнал, что Анита с белыми волосами и вечными синяками под глазами поёт вот это вот… не знаю. Слишком лично.
– А сейчас ты пишешь? – спросила Лена.
– Нет. Уже несколько месяцев. Ни слова. Даже мелодии в голове нет. Только тишина. И она… она громче любой музыки.
Лена сжала её пальцы крепче.
– Послушай меня, Анита. Всё, что ты перечислила: танцы, одежда, песни – это же талант. Ты умеешь делать вещи, которые не умеют другие. Ты просто забыла об этом. Или перестала верить.
– Вера тут ни при чём, – тихо сказала Анита. – Просто внутри пусто. Я не могу творить из пустоты.
– Тогда нужно заполнить пустоту. – Лена посмотрела ей прямо в глаза. – Не мной. Не психологом. И даже не шоу. Хотя… знаешь, может, оно как раз толчком станет. Ты подумала про заявку?
Анита молчала. В окне моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы.
– Я подумала, – наконец сказала она. – И… я не знаю. Это страшно. Не само шоу, даже не съёмки. А то, что придётся показывать себя. Настоящую. Без масок, без чёрного свитера, без этой причёски, которая прячет лицо. Я не умею быть на виду.
– Но ты же преподавала танцы. Ты была на виду у детей.
– Это другое. Дети не судят. Они просто смотрят и повторяют. А тут… камеры, зрители, комментарии. Все эти «пацанки», «опустилась», «страшная». Я не знаю, выдержу ли.
Лена улыбнулась, мягко, по-сестрински.
– А ты не думай о комментариях. Думай о том, что, может быть, это твой шанс услышать себя снова. Ту девчонку с кудряшками, которая танцевала, пела, рисовала и верила, что жизнь – это свет.
Анита закрыла глаза. На секунду ей показалось, что она снова на том холме. Солнце, трава, ветер в волосах. Семнадцать лет. И всё впереди.
Она открыла глаза. В кафе было серо и холодно. Но Лена смотрела на неё так тепло, что стало чуть легче.
– Ладно, – сказала Анита. – Давай заполним эту заявку. Но если меня там сделают посмешищем, я убью тебя первой.
Лена рассмеялась – впервые за весь вечер. И Анита, сама от себя не ожидая, улыбнулась краешком губ.
Маленькая трещина во льду. Очень маленькая. Но трещина.
Прошло три недели.
Три недели, за которые Анита успела сто раз пожалеть, что согласилась. Сто раз стереть черновик заявки. Сто раз написать его заново. Лена сидела рядом, то в «Белом кафе», то по видеосвязи – и терпеливо ждала, пока сестра соберётся с мыслями.
– Ты боишься не камер, – сказала Лена однажды вечером. – Ты боишься, что тебя не поймут.
– Я боюсь, что поймут слишком хорошо, – ответила Анита. И отправила заявку.
Через две недели пришёл ответ. Приглашение на онлайн-собеседование. «Расскажите о себе. Почему вы? Почему сейчас?»
И вот теперь Анита сидела перед ноутбуком в своей тёмной квартире. На столе горела единственная свеча, она не знала, зачем её зажгла. Может, чтобы не видеть собственное отражение в тёмном экране. Может, чтобы согреть пальцы.
На ней была чёрная водолазка, ничего другого. Волосы она собрала в низкий хвост, но несколько белых прядей выбились и лезли в лицо. Она не накрасилась. Только провела влажной салфеткой по щекам, чтобы убрать бледность, не помогло.
Красная лампочка камеры мигнула. Запись началась.
– Здравствуйте, – раздался голос из динамиков. Женский, спокойный, профессиональный. Редактор. Её не было видно, только значок микрофона на экране. – Представьтесь, пожалуйста.
– Анита. – Голос прозвучал глухо. Она откашлялась. – Анита Соболева. Мне двадцать два.
– Анита, расскажите коротко: где вы живёте, чем занимаетесь, какая у вас ситуация?
– Я живу в Крыму. В Феодосии. Снимаю квартиру. Не работаю… точнее, я работала. Преподавала танцы, шила одежду на заказ. Но последние месяцы, нет. Не выхожу из дома. – Она сделала паузу. – Я в депрессии. Диагноз? Нет, официального нет. Я не ходила к врачам. Но я знаю, что это оно.
Редактор молчала, давала пространство. Анита вдруг поняла, что говорит в пустоту, и это одновременно пугало и облегчало.
– Почему вы хотите участвовать в проекте? – спросили из динамиков.
– Потому что я больше не могу. – Анита посмотрела прямо в объектив. – Я потеряла родителей в семнадцать и восемнадцать. У отца сердце. У мамы рак. После этого я… сломалась. Пила, употребляла, шлялась неизвестно где. Потом завязала. Переехала в Крым, потому что здесь было наше место. Место силы. Но оказалось, что от себя не убежишь. Я застыла. Два года в одной комнате. Белые волосы, потому что красить нет сил. Тишина – потому что говорить не с кем.
Голос дрогнул, но она не заплакала.
– Я умею танцевать. Я умею петь. Я умею делать красивую одежду из старого тряпья. Но я ничего этого не делаю. Потому что внутри – дыра. И я хочу её залатать. Не знаю как. Может, проект поможет. Может, нет. Но если я сейчас ничего не сделаю, я просто сгнию в этой квартире. И никто даже не заметит.
Тишина. Свеча моргнула, отбросив тень на стену.
– Анита, вы сказали, что пишете песни. Под псевдонимом. Можете рассказать?
Она удивилась, не ожидала, что они копнут глубже.
– Да. Я не называла имя. Не назову и сейчас. Но это… это моё. Единственное, что осталось по-настоящему моим. Там нет фальши. Только я и моя боль. Иногда, злость. Иногда, надежда, но редко.
– И вы готовы показать это миру?
– Нет. – Анита усмехнулась. – Не готова. Но, наверное, именно поэтому и стоит. Потому что прятаться всю жизнь, это не жизнь. Это существование. Я устала существовать.
Редактор задала ещё несколько вопросов – о её отношениях с сестрой, о том, чего она боится больше всего, о том, что она ждёт от шоу. Анита отвечала честно, без прикрас. Не играла. Не пыталась понравиться. Просто говорила, впервые за долгое время не в пустоту, а в камеру, за которой кто-то слушал.
– Последний вопрос, Анита. Если бы вы могли сказать что-то той семнадцатилетней девочке на холме – что бы вы сказали?
Анита замерла. Впервые за весь разговор её лицо дрогнуло по-настоящему, не от усталости, а от чего-то глубокого, давно похороненного.
– Я бы сказала… – Она сглотнула. – Я бы сказала: «Наслаждайся. Запоминай каждую минуту. Потому что это всё, что у тебя будет. А потом придёт боль, и ты забудешь, как пахнет солнце. Но… но ты справишься. Ты ещё не знаешь как, но справишься. Только не сдавайся. Пожалуйста, не сдавайся».
Она замолчала. Свеча почти догорела.
– Спасибо, Анита. Мы дадим знать. До свидания.
Красная лампочка погасла.
Анита сидела в темноте ещё несколько минут. Потом медленно закрыла ноутбук. Встала. Подошла к окну.
На улице шёл снег. В ноябре в Крыму это редкость, но сегодня белые хлопья падали на серый асфальт, на чёрное море, на пустые скамейки.
– Я сказала «не сдавайся», – прошептала она. – А сама сдалась. Какая же я…
Она не договорила. В кармане завибрировал телефон.
Лена: «Ну как?»
Анита посмотрела на экран. Подумала. Написала: «Не знаю. Сказала, что думала. Пусть решают».
Лена: «Я горжусь тобой. Правда.»
Анита не ответила. Убрала телефон. И осталась стоять у окна, глядя на снег, который падал и падал, будто пытался укрыть всё вокруг белым, чистым, новым.
Маленькая трещина во льду стала чуть шире.