Гетерохромия судьбы

Элише Гилл.

Апрель прокрался в Хогвартс тихо и без предупреждения.

Не то чтобы его не ждали: после долгого, сырого марта каждый в замке с нетерпением поглядывал в сторону календаря. Но когда тепло наконец добралось до высоких башен и широких коридоров, оно пришло не триумфом, а чем-то почти незаметным. Просто однажды утром в витражное стекло ударил не бледный, а по-настоящему золотой луч солнца, грязные лужи на вымощенной площадке перед главными воротами начали испаряться вместо того, чтобы расти, а воздух на опушке Запретного леса потерял ту колючую остроту, которая режет лёгкие при каждом вдохе.

Весна вступала в свои права неотвратимо и властно. Замёрзшая земля оттаяла, жадно напитываясь влагой, и вскоре древний замок окутало густым, сладковатым и дурманящим ароматом первых цветов и пробивающейся зелени.

Однако Хогвартс в преддверии экзаменов был совершенно иным местом, мало похожим на беззаботную весеннюю сказку. Это гнетущее ощущение было трудно облечь в слова, но совершенно невозможно игнорировать. Общая атмосфера замка стала плотной, почти осязаемой. Коридоры, обычно звенящие от смеха и топота сотен ног, погрузились в настороженную тишину. Библиотека превратилась в поле невидимой битвы, воздух искрил от враждебных взглядов и шепота студентов, готовых вцепиться друг другу в глотки за последний свободный экземпляр рекомендованного профессорами справочника. Тишину нарушал лишь лихорадочный, царапающий скрип обычных перьев да мерное постукивание дорогих самопишущих.

В гостиной Ревенкло, которая и так редко бывала шумной, теперь воцарилась сосредоточенная рабочая тишина. Она прерывалась лишь сухим шелестом переворачиваемых страниц, тяжелыми вздохами да редким, почти виноватым вопросом, адресованным соседу по столику.

Мы с Северусом вписались в эту академическую лихорадку почти органически. Разве что были лишены той дерганой нервозности, что сводила с ума старшекурсников. Наша рутина была размеренной, но даже её то и дело взрывали новости, которые с завидным постоянством поставлял Роберт Хиллард.

Роберт обладал редким даром: он умел войти в комнату именно тогда, когда его появление произведёт максимальный эффект.

В тот вторник он ворвался в гостиную чуть позже восьми вечера. Тяжело дышащий, с волосами, влажными от накрапывающего весеннего дождя, он обвел комнату взглядом. В его глазах горел тот особый, лихорадочный блеск, который я за многие месяцы знакомства с ним научился читать безошибочно: в замке произошло нечто из ряда вон выходящее, и Роберт считал своим священным долгом донести это до масс.

— Вы слышали про Люпина? — выпалил он прямо с порога, бросая слова в напряженную тишину гостиной.

Несколько голов неохотно оторвались от учебников. Я же даже не шелохнулся, продолжая скользить взглядом по строчкам, хотя смысл прочитанного мгновенно ускользнул.

— Что с ним? — нахмурившись, спросила Хелен Парсонс, откладывая записи на диван у камина.

Роберт, наслаждаясь всеобщим вниманием, по-хозяйски устроился на подлокотнике ближайшего кресла.

— Его сбили с лестницы. На третьем этаже, буквально пару часов назад. Говорят, два идиота-первокурсника из Гриффиндора что-то не поделили и затеяли потасовку прямо на верхней площадке. А Люпин... то ли мимо шёл, то ли просто стоял неудачно. Попал под горячую руку или, точнее, под шальную ногу. Улетел с самого верха, кубарем по каменным ступеням.

Роберт выдержал драматическую паузу и, словно спохватившись, добавил:

— Он жив, конечно. Но щиколотка раздроблена, и, говорят, сотрясение мозга. Его сразу левитировали в больничное крыло, прямо под крылышко мадам Помфри.

Гостиная притихла. В воздухе повисло странное оцепенение — новость была неожиданной, но почему-то не казалась неправдоподобной.

— Бедный, — тихо вздохнула какая-то третьекурсница из тёмного угла. — После всего, что и так с ним приключилось в этом году...

— Это просто ужасно, — покачала головой Хелен, нервно теребя край мантии. — Он же совершенно безобидный. Никому ничего не сделал, просто оказался не в том месте...

— Правда? — произнёс с другого конца комнаты спокойный, чуть насмешливый голос.

Я невольно поднял взгляд.

Адель Монро — однокурсница Сьюзен Ардан, с которой мы хорошо общались, и язык которой, готов поспорить, был острее хирургического скальпеля. Прямолинейная и язвительная, любящая сплетни ничуть не меньше Боба, она сидела в кресле с книгой на коленях и смотрела на Хелен с таким выражением, словно та только что сморозила несусветную глупость.

— Ему, безусловно, можно посочувствовать, — как всегда, скороговоркой, с легким французским акцентом произнесла Адель. — Но я бы не стала называть это «несправедливостью». Вы не забыли, над сколькими студентами эти хвалёные Мародёры точно так же «невинно шутили»? И, как всем нам прекрасно известно, Люпин всегда находился среди этой... так скажем, компании, тихонько стоя в сторонке.

Кто-то неловко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. Хелен Парсонс густо покраснела и нахмурилась, но найти достойных аргументов для возражения так и не смогла.

Я снова опустил взгляд на страницу и продолжил читать. То, что случилось с Люпином, меня не касалось.

Но не успели утихнуть перешептывания об упавшем Люпине, как Большой зал накрыла новая волна пересудов: на спаренном уроке зельеварения у Питера Петтигрю взорвался котёл. И не просто зашипел, издав облачко едкого дыма, а рванул по-настоящему — с оглушительным грохотом, расплескав кипящее варево на несколько футов вокруг. Большинство слизеринцев и гриффиндорцев отделались лишь испорченными мантиями и испугом. Питеру повезло меньше всех. Он стоял ближе всего к котлу в момент взрыва и не успел отскочить. Слизнорт, к всеобщему удивлению, тоже не успел поставить защиту. Осколки разорвавшегося металла впились в правую руку Петтигрю, которой он инстинктивно закрыл лицо. Один осколок по касательной оставил серьёзный рваный порез на правом виске, а брызги недоделанного зелья причинили множественные болезненные ожоги на коже рук и лица, начавшие тут же сочиться сукровицей.

Вновь по замку прокатилась волна сочувствия. Но на этот раз — заметно тише и как-то осторожнее.

Я не комментировал эти происшествия. Даже с Северусом, чье злорадство по этому поводу было почти осязаемым, мы не обменялись ни словом. Но тем же вечером в гостиной я поймал себя на том, что внимательно смотрю на Шона. Он, как всегда одетый в свой вырвиглазный свитер, сидел в самом дальнем, слабо освещенном углу с раскрытым учебником зельеварения и слушал очередной эмоциональный пересказ Роберта. Лицо Шона было абсолютно бесстрастным. Слишком отстраненным.

Третья новость пришла в начале мая.

На этот раз пострадавшим оказался Сириус Блэк. Вечером, в секции тяжелых фолиантов по трансфигурации, когда библиотека была почти пуста, на него рухнул массивный дубовый стеллаж. Филч, брызгая слюной от ярости, позже объяснил, что стеллаж давно держалась на честном слове: он просил домовиков починить её, но те никак не отреагировали, и ему лишь оставалось временно подсунуть под покосившийся край стеллажа деревянные клинья. Вся эта история выглядела как несчастный случай, произошедший в самый неудачный момент в самом неудачном месте. И ни следа магии. Никакого сглаза, никакой порчи или остаточных чар — исключительно законы физики, которые сработали в самый неподходящий для Блэка момент.

Как итог — сотрясение мозга, три сломанных ребра с правой стороны и сложный перелом правой плечевой кости — именно той рукой Сириус пытался удержать падающую на него массу дерева и бумаги. Домовики, к слову, починили стеллаж в ту же ночь.

— После их выписки из Мунго это похоже на какое-то проклятие, — пробормотала Хелен на следующее утро, рассеянно помешивая остывший чай. — Один за другим. Будто их кто-то сглазил.

— И не говори, — тихо согласился кто-то.

Адель, сидевшая неподалеку, с громким хлопком закрыла учебник по прорицаниям.

— Карма — вещь бессердечная, — громко сказала она, после чего гордо поднялась в спальню девочек.

Я сидел в кресле у окна, листая конспекты, и слушал эти разговоры вполуха. Но с каждым новым несчастным случаем кусочки головоломки складывались в моей голове во всё более чёткую картину. Три «случайности». Три Мародёра. Ни капли магии.

Мой взгляд помимо воли снова скользнул к дальнему столу. Там, ссутулившись над пергаментом, методично и аккуратно выводил строчку за строчкой в своем эссе мой сосед по комнате и друг, Шон Келли.

Я не стал ничего озвучивать или расспрашивать. Просто молча убрал конспекты в сумку, подошел к окну и долго смотрел, как за гладью Черного озера медленно, истекая багровым светом, гаснет майское небо.

Май в Хогвартсе пах совершенно иначе.

Трава на пологих склонах вокруг замка налилась густым, изумрудным цветом. Это была уже не та робкая, бледная поросль, которая словно извинялась за свой ранний визит, а полноценная, сочная зелень, упруго пружинящая под ногами. Над прогретым озером закружили первые стрекозы. Гигантский кальмар, который в феврале лишь лениво шевелил кончиками щупалец в ледяной воде, теперь то и дело шумно выбрасывал их на поверхность, с явным удовольствием принимая от смеющихся студентов угощения в виде поджаренных тостов. Воздух стал обманчиво лёгким, пьянящим, выветривая из голов любые мысли о грядущих экзаменах. Разговоры в коридорах всё чаще сводились к одному: предстоящему финалу по квиддичу.

За день до матча команда Гриффиндора проводила последнюю вечернюю тренировку. Марта, устав от бесконечной зубрежки древних рун, перехватила меня на выходе из Большого зала и жалобно предложила посидеть на трибунах, чтобы хоть немного проветрить закипающий мозг. Северус, оказавшийся рядом и выглядевший в последние дни слишком бледным даже для самого себя, после недолгого ворчания угрюмо согласился составить нам компанию.

Вечер выдался тихим и тёплым, на удивление безветренным для начала мая. Трибуны квиддичного поля отбрасывали на газон длинные, резкие тени. Трава уже начала покрываться влажной вечерней росой, источая терпкий свежий запах. Мы устроились за восточной трибуной, на небольшом склоне, откуда поле было видно хорошо, но при этом находились достаточно далеко, чтобы гул игры не мешал разговаривать. Вокруг было ещё несколько небольших групп студентов с разных факультетов — кто с учебниками, кто просто греясь в лучах уходящего солнца.

Игроки, одетые лишь в защитные щитки поверх свитеров, носились над полем. Семь фигур на мётлах, довольно слаженные, с теми командными инстинктами, которые вырабатываются только за несколько лет совместных тренировок. Вратарь прикрывал кольца уверенно. Пара загонщиков с глухим стуком перекидывала бладжеры на бешеной скорости, а охотники с квоффлом выписывали сложные петли на дальнем конце поля, перебрасывая его между собой.

— Нет, подожди, — говорила Марта, водя изящным пальцем по странице раскрытого на коленях учебника. Голос у неё был чуть смущённый, но в нём слышалась та мягкая настойчивость, которую я за время нашего общения успел хорошо изучить. — Вот здесь, абзац про постепенное насыщение. Мне понятно, что оно начало происходить. Мне непонятно, почему именно в этой последовательности, а не наоборот.

— Потому что «наоборот» приведёт к тому, что ингредиент распадётся раньше, чем успеет вступить в реакцию, — отозвался Северус. Он сидел чуть поодаль, привычно выпрямив спину. На его лице застыло то выражение снисходительного терпения, которое всегда появлялось, когда ему приходилось объяснять очевидные для него истины. — Это написано в следующем абзаце.

— В следующем абзаце написано, что это «связано с природой насыщения», — Марта со вздохом перевернула страницу, демонстрируя текст. — Согласись, это констатация факта, а не объяснение.

— Это учебник шестого курса, Эббот, — сказал Северус. — Он рассчитан на людей, которые к шестому курсу удосужились усвоить основы.

Он сказал это не грубо, без привычного сарказма или иронии, просто констатировал. Марта на него не обиделась. Она вообще обладала редким даром не обижаться на людей — черта, которую я находил одновременно восхитительной и совершенно необъяснимой. Она лишь устало улыбнулась и откинула со лба выбившуюся золотистую прядь.

— Твоя правда, Снейп, — согласилась она с той безмятежной честностью человека, которому не стыдно признать свои слабости. — В зельеварении я — лишь посредственность. На лавры гения, в отличие от вас двоих, не претендую. Но мне хочется хотя бы понимать логику процесса, чтобы мой котёл завтра на практике не уподобился котлу бедолаги Петтигрю.

Северус показательно закатил глаза. Затем, словно сдавшись под напором её искренности, рывком открыл собственную тетрадь, исписанную мелким, убористым почерком.

— Смотри сюда, Эббот. Вот схема реакции. Ингредиент «А» вступает в контакт с ингредиентом «В» при определенной температуре. Если ты добавишь «С» до того, как эта реакция полностью завершится, «А» попросту не успеет...

Я слушал их перепалку вполуха, расслабленно следя взглядом за стремительными росчерками мётел на фоне синеющего неба.

Тренировка шла безупречно. Один из братьев Прюэттов — огромный, медноволосый, с такой мощью в плечах, что казалось невероятным, как метла вообще его поднимает, — с размаху отбил хвостом метлы бладжер так, что этот удар был слышен даже с трибун. Второй Прюэтт с квоффлом кружил на дальней позиции. Ещё несколько игроков работали в паре у центральных колец.

— ...и именно поэтому последовательность не может быть произвольной. Она диктуется временем реакции компонентов, — продолжал объяснять Северус.

— О-о, — протянула Марта, просветлев лицом. — Теперь всё сходится. Это имеет смысл. Но почему авторы учебника не могли написать так же просто?

— Потому что авторы учебника, — произнёс Северус тоном человека, давно составившего мнение об авторах учебников по зельеварению, — считают, что к шестому курсу такие вещи должны быть само собой разумеющимися.

— Ну, видимо, они переоценивают студентов, — миролюбиво заметила Марта, торопливо записывая объяснение на полях книги.

Я почти улыбнулся, наблюдая за этим странным, но мирным взаимодействием. Именно в этот момент со стороны поля донёсся звук.

Сначала — короткий, резкий выдох, словно несколько десятков человек одновременно забыли, как дышать. Потом — чей-то сдавленный, панический вскрик: «Нет, нет, нет!». Следом разрезал воздух настоящий крик ужаса, к которому мгновенно присоединился тревожный хор голосов. Слова было невозможно разобрать, да они уже и не имели значения.

Мы синхронно вскинули головы.

С высоты — огромной высоты, той, на которой отрабатывают маневры охотники во время тренировки, — падал человек. Не метла. Метла кувыркалась где-то в стороне. Вниз, стремительно набирая скорость, летела фигура в тёмной защитной амуниции. То ли игрок не справился с резким маневром, то ли треснула подножка, но теперь он падал камнем. Скорость была слишком велика. Остальные игроки, осознав происходящее, уже бросились следом, разворачивая метлы, разгоняясь, вжимаясь в древки, отчаянно пытаясь перехватить падающего товарища.

Один из Прюэттов чудом успел поднырнуть под него. Но законы физики неумолимы: масса и ускорение сделали своё дело. Прюэтт лишь вскользь принял удар на себя, едва замедлив падение. Его метлу отшвырнуло в сторону, а сорвавшийся игрок с глухим, тошнотворным хрустом рухнул на газон.

На поле мгновенно воцарился хаос.

— Кто это?! — побелевшими губами прошептала Марта, вскакивая на ноги.

С нашего места было абсолютно не разобрать, кто именно лежал на траве: защитные шлемы скрывали лица, а сама фигура обмякла в неестественной, пугающе изломанной позе. К упавшему уже неслись со всех сторон, некоторые игроки спрыгивали с мётел ещё в воздухе, падая на колени рядом с товарищем. Фигуру быстро окружили, загородили, и через несколько секунд она скрылась из виду.

— Не знаю, — хрипло ответил я.

Северус не проронил ни звука. Он застыл, словно изваяние, но его задумчивый, напряженный взгляд ясно дал мне понять: мы оба пришли к одному и тому же выводу.

Вокруг трибун началась суета. Кто-то из студентов уже со всех ног мчался к замку за мадам Помфри.

Марта захлопнула учебник.

— Пойдёмте, — тихо сказала она. — Им сейчас точно не до зрителей.

Роберт Хиллард появился в гостиной около девяти вечера.

К тому времени я уже битый час сидел за столом, бессмысленно пялясь в разворот учебника по истории магии. Я из последних сил пытался сфокусироваться на тексте, отгоняя назойливые мысли, роящиеся в голове. Марта ушла к барсукам сразу, как только мы вернулись, Северус тоже скрылся в подземельях.

Роберт вошёл не так, как обычно. Не было ни драматичной паузы, ни горящих глаз. Скорее, он выглядел немного серьёзным. Для него это было настолько нетипично, что разговоры в гостиной стихли сами собой.

— Это был Поттер, — глухо произнёс он в тишине.

Гостиная зашевелилась.

— Джеймс Поттер. — Роберт опустился в ближайшее кресло. — Обе ноги всмятку. Множественные осколочные переломы. И сильная травма внутренних органов, говорят, разрыв печени из-за удара о землю. Мадам Помфри была в ярости. Она категорически запретила ему выходить на поле завтра. Сказала, что переломы слишком свежие и сложные. Даже если она срастит кости за ночь с помощью Костероста, любая нагрузка сломает их снова. Малейший толчок, даже не удар бладжером — и кости не выдержат. Минимум три дня строгого постельного режима.

— То есть завтрашний матч... — начал было кто-то, но осекся.

— Без него, — подтвердил Роберт.

— Может, игру перенесут? — неуверенно предположил один из старшекурсников. — Он очень хорошо показал себя в первой игре сезона, а потом не выходил на поле. Гриффиндор без него много теряет.

— Нет, расписание уже согласовано, скоро экзамены, — ответил кто-то ещё. — Они выйдут без него.

Разговор постепенно оживился, перетекая в обсуждение турнирной таблицы, шансов Слизерина и того, кем Гриффиндор сможет заткнуть дыру в составе. Я слушал это лишь краем уха. Мой взгляд медленно и неотвратимо снова переместился в дальний угол.

Шон сидел там же. Писал эссе — ровно, методично, не торопясь. Он даже не поднял головы, когда вошёл Роберт. Не задал ни единого вопроса. Его перо скользило по пергаменту с той же размеренной скоростью, что и час назад.

Я смотрел на него непозволительно долго, сам того не осознавая. А затем, словно очнувшись от наваждения, резко захлопнул учебник, сгрёб вещи в сумку и поднялся в спальню.

В нашей спальне горела только одна лампа — та, что стояла на столике Шона. Сам он появился минут через двадцать, тихо, без спешки. Переодевшись в пижаму, сел на кровать, подтянув колени к груди, и продолжил черкать что-то на пергаменте. Его лицо было безмятежным.

Я лежал поверх одеяла, закинув руки за голову, и сверлил взглядом балдахин кровати. Я мог бы промолчать. Честно говоря, часть меня хотела именно этого — оставить всё как есть, не называть вещи своими именами, сделать вид, что ничего не знаю. Это было бы намного проще. Но Шон... я считал его своим другом.

В какой-то момент скрип пера стих. Тишина стала слишком плотной. Он не выдержал, отложил пергамент и посмотрел на меня. В его светлых глазах читался безмолвный вопрос.

— Я... я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, — тихо сказал я.

Шон смотрел на меня не мигая. В его взгляде не было ни настороженности, ни страха, ни желания защищаться. Просто спокойствие, как бывает у человека, который ждал этого разговора и успел к нему подготовиться.

— Я знаю, Элише, — ответил он. — Я не такой отбитый, как твой дружок со Слизерина. Всё в рамках разумного.

— Северус не отбитый, — произнёс я без особого нажима.

Шон едва заметно пожал плечом — без возражений, не соглашаясь и не споря.

— Я сломал им ровно то, что было сломано у меня. Не больше. И поверь, я проявил невероятное милосердие. Я размазал эти травмы между ними четырьмя. Представь, если бы я заставил кого-то одного отвечать за всё сразу?

Он смотрел мне прямо в глаза, и я видел, что его совесть чиста: он не чувствовал и не думал, что сделал что-то не то.

За окном шелестел весенний ветер. Начал накрапывать дождь. Снизу из гостиной доносился приглушенный гул голосов и шорох переворачиваемых страниц книг и пергаментов тех, кто еще не ложился и готовился к экзаменам.

— Не смотри на меня так, Элише. — Шон чуть склонил голову набок. — Угрызения совести меня не мучают. Я еще тогда, в больничном крыле, всё для себя решил. Как и Снейп. И поверь, я уверен на сто процентов, что половина нашего факультета уже давно разгадала природу этой «чёрной полосы». И они, заметь, тоже молчат.

— Даже Сьюзен? — вырвалось у меня быстрее, чем я успел прикусить язык.

После недолгого молчания Шон отвел взгляд.

— Сьюзен... удивительно добрая, — мягко произнёс он. — Умом она, безусловно, заслуженно попала на Ревенкло, но по характеру должна была учиться на Хаффлпаффе вместе с Мартой. И я надеюсь, что ты не станешь открывать ей глаза на то, какой «плохой» человек этот Келли.

— Прекрати, Шон, — я тяжело вздохнул и сел на кровати, потирая переносицу. — Ты прекрасно знаешь мою позицию в отношении этих самовлюблённых ушлепков. Мне их не жаль. Они получили по заслугам. Я просто переживал, чтобы никто другой в замке — кроме как, ты сказал, половины Ревенкло — не понял, что за внезапной эпидемией неудач гриффиндорской четверки стоит второкурсник Шон Келли. Мой друг.

Шон наконец открыто улыбнулся, возвращаясь к своему обычному состоянию и манере общения.

— Чистокровные маги удивительно беспечны, Элише, — усмехнулся он. — Они ищут проклятия, сложные чары, сглазы. Им и в голову не приходит, что можно просто подпилить подножку метлы, ослабить клинья стеллажа или подлить обычного магловского масла на ботинки. Они ничего не найдут.

На этом наш разговор был окончен.

Экзамены пронеслись с привычной изматывающей скоростью. Мы с Северусом сдали всё на ожидаемое «Превосходно», выжатые, но довольные результатом.

В этом году Кубок школы заслуженно достался Слизерину. Слизнорт безумно счастливо принял его, купаясь в аплодисментах — возможно, не таких оглушительных, какие мог бы выдать Гриффиндор, но весьма солидных. Глядя на зелёно-серебряные знамена, я вдруг поймал себя на странной мысли: много лет спустя Мальчик-Который-Выжил, гуляя по Залу Наград, не найдёт там значка Лучшего охотника сезона 1972-1973 годов с именем своего отца. В тот год Джеймс Поттер слишком часто оказывался на больничной койке и не смог участвовать во всех играх сезона. Как эта крошечная песчинка изменит ход истории? Я не знал.

На следующий день замок гудел, как потревоженный улей. Все паковали сундуки, перекрикивались в коридорах и готовились к отъезду.

Хогвартс-экспресс отправлялся в одиннадцать утра. Платформа в Хогсмиде тонула в гомоне: после долгих недель тишины и учебы весь Хогвартс словно разом выдохнул. Эта коллективная разрядка звенела в воздухе взрывами смеха, уханьем сов, свистом пара и тяжелым стуком сундуков.

Мы нашли свободное купе довольно быстро — Северус всегда умел выбирать лучшие места: не слишком близко к шумной голове состава, не в самом конце, и обязательно с окном на солнечную сторону. Когда скалистый пейзаж Шотландии за окном начал сменяться мягкими английскими равнинами, я встал, задвинул щеколду на двери и, не говоря ни слова, привычным, отработанным жестом наложил «Муффлиато». После того случая с Эванс я стал гораздо серьезнее относиться к защите наших разговоров.

Северус, сидевший напротив, невозмутимо оторвался от толстого фолианта в потертой обложке и вопросительно изогнул бровь.

— За всем этим стоял Шон, — сказал я, возвращаясь на сиденье. — Все происшествия. Включая падение Поттера.

За окном зеленой лентой мелькали деревья.

— Я давно догадался, — без удивления хмыкнул Снейп. Он аккуратно закрыл книгу и отложил её в сторону. Его губы изогнулись в кривой, откровенно мстительной улыбке. — Келли оказался куда умнее и изобретательнее, чем я думал. Но как он умудрился всё это провернуть? Днём, при огромном скоплении народа, так, что все сочли это цепью нелепых случайностей?

— Он вообще не использовал магию, — ответил я. — Только физика и магловские методы. Чистокровные маги поразительно беспечны в отношении того, чем маглы могут им навредить.

Снейп задумчиво кивнул, признавая изящество плана.

— Гениально в своей простоте, — пробормотал он.

Затем разговор плавно перетёк на более повседневные вещи.

— Я, конечно, понимаю экономическую выгоду от твоего общения с лесничим, — произнёс Северус, задумчиво касаясь пальцами подбородка и губ. Эта недавно появившаяся у него привычка жутко раздражала — для зельевара касаться лица было сродни самоубийству. — Волос единорога, свежая слизь флоббер-червя, когти грифонов... Получать бесплатные и качественные ингредиенты из первых рук — это весьма рационально.

— Я не хожу туда за ингредиентами, — вздохнул я.

— Я знаю, — сказал Северус. — И именно это мне непонятно. Ты таскаешься к нему с упрямством, которое я никак не могу объяснить практической выгодой. Тебя прокляли?

— Мне просто интересно, — спокойно ответил я, отворачиваясь к окну. Вдаваться в подробности о жемчужном свете и спасённом жеребёнке я не стал. Он бы всё равно не оценил лирики, лишь назвал бы сентиментальным. — «Интересно» ему, — фыркнул Северус, закатив глаза. — Значит, ты всё-таки решил, что на следующий год возьмешь Уход?

— Пока не знаю, нужно посмотреть, как ляжет расписание. Точно возьму Древние Руны и Нумерологию. А ты?

— То же самое, — кивнул он. — Тратить время на разглядывание хрустальных шаров и пересчет чаинок на дне кружки у меня нет ни малейшего желания.

Я тихо усмехнулся. Северус помолчал, глядя в окно, а затем, скривившись, добавил:

— Слава Мерлину, этот безумный учебный год наконец-то закончился. Ещё пара недель, и меня бы начало тошнить прямо в коридорах.

Я удивленно посмотрел на него.

— От зелий переутомился?

— От девчонок, — процедил Снейп с неподдельным отвращением. — Если бы они к началу экзаменов не перестали так томно вздыхать, глядя на тебя в коридорах, у меня бы точно случился приступ нескончаемой рвоты. Это было невыносимо.

Я не выдержал и рассмеялся, откинув голову на спинку сиденья.

— Смирись, Северус. Это просто часть взросления. Гормоны, романтика, всё такое.

— Это часть чего-то, что словом «взросление» называть нельзя, — Снейп закатил глаза так сильно, что, казалось, мог увидеть собственный мозг. — Взросление, в моём понимании, предполагает развитие интеллектуальных и разумных способностей. А способность пялиться на кого-то с приоткрытым ртом и стеклянными глазами, в которых напрочь отсутствует даже намёк на мыслительный процесс, к разумным не относится.

— Ты очень строгий критик, Снейп.

— Я реалист, Гилл.

Я хитро прищурился, решив немного поддеть его.

— Неужели тебе самому совершенно никто не нравится? Ни из девчонок? Ни из... кого угодно? Совсем никто? Даже Лили?

Бледные щеки Северуса мгновенно пошли неровными красными пятнами. Он дернулся, словно его укололи иглой.

— Глупости! — огрызнулся он, отворачиваясь и упрямо сверля взглядом стекло. — Я в этом совершенно не заинтересован. Меня интересует только учеба и зелья.

Он замолчал, пытаясь взять себя в руки, а потом резко повернулся ко мне, решив перевести стрелки с грацией разозленной мантикоры.

— А ты?! Тебе-то самому кто-нибудь нравится? Эта Вудс вон вообще покрывается красными пятнами и забывает, как дышать, когда ты просто мимо её стола проходишь. Уже весь Хогвартс над этим смеется, наверное, кроме тебя самого!

Я снова мягко рассмеялся, качая головой.

— У меня, как и у тебя, сейчас нет времени на общение с девчонками. Учеба важнее.

— Вот и правильно! — с жаром поддержал Снейп, явно радуясь, что тема свернула подальше от Эванс. — Все они до ужаса странные. Плачут из-за абсолютных, нелогичных мелочей, смеются над тем, что с точки зрения здравого смысла вообще не смешно. И могут закатить грандиозную истерику на абсолютно ровном месте, раздув из пылинки катастрофу мирового масштаба. Непредсказуемые создания.

— Это называется словом «эмоции», мой юный социопат, — философски заметил я.

— Эмоции есть у всех. Но далеко не все из-за них устраивают стихийные бедствия в радиусе мили.

— Хорошо. Но просто статистически невозможно, чтобы та же Лили была настолько противоречива и нелогична в поведении, как ты описываешь этот собирательный образ, — с улыбкой сказал я. — А кроме неё, я что-то не замечал, чтобы ты поддерживал беседу хоть с кем-нибудь из лиц женского пола. Откуда же взялась такая обширная исследовательская база для столь глобальных обобщений?

Северус открыл было рот, чтобы возмутиться, поднял палец, но... так и не нашел, что ответить. Он лишь сердито отмахнулся от меня под мой тихий смех. Остаток пути до Лондона мы провели в удивительно комфортной, уютной болтовне, обсуждая летние планы, сложные составы зелий и списки новых книг, которые нужно будет достать на Косой Аллее.

Кингс-Кросс подкрался, как всегда, незаметно. Просто в какой-то момент зеленые холмы за окном сменились кирпичными стенами, фабричными трубами и лабиринтами городских крыш. Затем мелькнули платформы, потемнело в крытых путях, и состав, тяжело вздохнув паром, начал замедлять ход.

Когда алый поезд с громким шипением остановился у платформы 9 и 3/4, вокзал уже гудел, как потревоженный муравейник. Там было шумно, душно и невероятно людно: обнимающиеся родители, студенты, волокущие тяжеленные сундуки, возмущенно ухающие в тесных клетках совы и чьи-то младшие братья-близнецы, которые с визгом носились в толпе.

Дэвид ждал нас у знакомого кирпичного столба — высокий, спокойный, как всегда. Увидев нас, он тепло улыбнулся и поднял руку. Мы с трудом протискивались сквозь толпу в его сторону, когда Северуса вдруг окликнули.

Это была Лили. Она подошла быстро, её рыжие волосы пламенели в свете вокзальных фонарей. Северус тут же остановился и отошел с ней на пару шагов в сторону. Он начал что-то тихо, но горячо ей объяснять. Я догадывался, о чем речь: он, скорее всего, рассказывал, что проведет весь остаток июня и начало июля у нас в доме. Моя мама настояла на этом — она очень хотела, чтобы Северус, ставший почти членом семьи, был рядом, когда родится ребенок, и смог увидеть наши традиционные обряды. Северус написал Эйлин об этом еще в апреле, на что она с обычной легкостью согласилась. В июле мы не сможем поехать в Коукворт, как в прошлом году, но заберем Северуса в августе, после того как он символически отметится перед отцом. Если бы на то была его воля, Северус вообще не возвращался бы в тот мрачный дом к Тобиасу, но он слишком хорошо понимал, что в этом случае под горячую руку попадёт мать.

Я краем глаза наблюдал, как Лили нахмурилась, выслушав его. Она коротко бросила какую-то фразу, получила от Северуса резкий, напряженный кивок, после чего круто развернулась и, не оборачиваясь, зашагала в сторону барьера — туда, где в магловской части вокзала её ждали родители и вечно недовольная Петунья.

Северус вернулся, когда Дэвид уже сам пробрался к нам сквозь толпу.

— Ну, как вы? Мы с Эстель очень вас ждали, — с теплой улыбкой сказал Дэвид, легко подхватывая наши неподъемные сундуки.

— Все хорошо, Дэвид. Как мама? — спросил я, не в силах скрыть тревогу в голосе. — Чувствует приближение родов?

— Пока ничего, только мучается от жары, — ответил он, уже разворачиваясь и прокладывая нам путь к барьеру. — Сами дома всё увидите. Поехали.

Мы шагнули сквозь кирпичную кладку, выходя в магловский мир. Шли рядом, чуть позади Дэвида, стараясь поспевать за его широким шагом. Снаружи нас обдала жаром суетливая лондонская улица — ослепительно солнечная, оглушительно шумная, пахнущая бензиновой гарью, раскаленным асфальтом и жареной картошкой из ближайшего паба. Это была самая обычная, магловская реальность, до одури нормальная и совершенно не похожая ни на что из того, что мы оставили в Хогвартсе.

Где-то там, позади нас, на скрытой платформе, всё ещё перекрикивались студенты и хлопали тяжелые двери вагонов. Хогвартс-экспресс дал последний, протяжный и грустный гудок, прощаясь до сентября.

Впереди нас ждало долгое лето.