Часть 70
Конец февраля, 1973 год.
Элише Гилл.
Солнце добралось до берегов Чёрного озера ближе к полудню.
Не торжественно, не ярко — а так, как появляются вещи, которые давно обещали прийти, но всё откладывали: осторожно, словно ещё не решив окончательно, есть ли им здесь место. Оно лежало на воде — белое, почти незаметное, из тех, что зима впускает неохотно, ненадолго, словно в последний момент передумала и всё же позволила. Небо было прозрачным: не синим — скорее белёсым, выбеленным до последней примеси цвета, — но прозрачным, без обычной зимней мути. Это уже казалось великой уступкой со стороны природы.
Всё вокруг было пропитано этой примерочной, ещё нерешительной теплотой — той, которую нельзя назвать настоящей весенней, но которую всё равно жадно ловит всё живое после долгих недель серого, давящего холода. Деревья на краю Запретного леса стояли неподвижно, как будто тоже ждали разрешения. Воздух был холодным — не жестоко, по-январски, а именно по-февральски: холодным, уже согласившимся отступить, но ещё не ушедшим.
Чёрное озеро едва начало освобождаться от зимнего панциря.
Кое-где у берегов ещё держались неровные, мутноватые полоски льда — похожие на куски старого стекла, вставленного без порядка в случайную раму. В середине же вода была тёмной, неподвижной и какой-то особенно глубокой на вид: такой, что смотреть в неё было немного жутко, но, взглянув раз, оторваться становилось почти невозможно.
В этой бездонной глубине медленно, лениво перекатывались массивные щупальца гигантского кальмара.
Я наблюдал за ним уже, наверное, с полчаса — и всё никак не мог придумать слова, которое описало бы его движения точнее, чем это простое «лениво». Его щупальца плыли в тёмной воде так, будто их владелец пребывал в состоянии глубокого философского безразличия ко всему, что происходит на поверхности: к людям, к затянувшейся зиме, к редкому белёсому солнцу. Это существо обитало здесь куда дольше, чем высился Хогвартс. Оно, наверное, видело, как закладывался первый камень в фундамент замковых башен, и точно пережидало вещи куда более монументальные, чем всё, чем мог похвастаться один скромный второкурсник вроде меня.
Я сидел на большом, широком, покрытом жёстким лишайником валуне у самого берега — том самом, что знали, кажется, все, кто когда-либо искал уединения на территории школы. Камень был немного наклонён в сторону воды, отшлифован годами и сотнями сидевших здесь студентов до состояния почти мраморной гладкости. Зимняя мантия была плотно запахнута, длинный шарф намотан небрежно, но добросовестно — петля за петлёй, до самого подбородка. Мои серебристые волосы — того странного, нечеловеческого оттенка, который никогда не давал мне слиться с толпой, — слегка трепал слабый ветер, дующий с озера. Воздух всё ещё был пронизан колючим холодом, но робкие лучи солнца создавали приятную иллюзию тепла. Я вышел сюда просто для того, чтобы вырваться из душных стен, подышать и подставить лицо этому хрупкому свету.
Мне было хорошо.
Я поймал себя на этой мысли с лёгким удивлением — почти как ловят пролетающую мимо птицу: неожиданно, не сразу понимая, что именно оказалось в руках. Просто хорошо — без привычных оговорок, без «несмотря на» и «хотя бы», без послевкусия тревоги. Редкое состояние для человека, у которого с сентября не было ни одной недели без чего-нибудь острого: тревоги, расчёта или напряжения выматывающего ожидания.
Северуса рядом не было. Снейп сейчас находился в библиотеке — вместе с Лили, с привычным ему стоицизмом помогая ей готовиться к грядущим экзаменам по зельям. Я мог бы точно сказать, за каким столом они сидят и сколько книг при этом открыто у каждого.
От мысли о друге внутри у меня разливалось глубокое, согревающее спокойствие.
Главное было сделано. Северус не стал убийцей в свои тринадцать лет. Что же касается Мародёров... они вернулись в Хогвартс, но с весьма значительными потерями. Вся гриффиндорская четвёрка надолго угодила в Мунго, и что самое важное — никто в здравом уме не связал произошедшее с второкурсником из Слизерина. Шон поначалу бросал на нас задумчивые, полные подозрений взгляды — но даже он в итоге, судя по всему, отбросил эту мысль как абсурдную. Вряд ли кто-то мог поверить всерьёз, что тринадцатилетний мальчишка способен заразить недругов древней дрянью, природу которой не могли опознать и вылечить даже лучшие целители Мунго.
Я зажмурился на пару секунд, подставив лицо бледному солнцу, и мысленно вернулся к утренней почте, которая занимала меня последние полчаса куда плотнее, чем подводный обитатель.
Во внутреннем кармане мантии лежало аккуратно сложенное письмо от матери.
Читать её письма всегда было немного похоже на то, чтобы слышать её живой голос: чуть торопливый, мягкий, с вечной склонностью писать самое главное в скобках — мимоходом, будто стесняясь важности собственных слов. Мама никогда не начинала с самого главного. Главное всегда обнаруживалось в середине или почти в конце, встроенным между вопросами о том, хорошо ли я ем, и просьбой написать о том, что задают по трансфигурации.
Она писала, что чувствует себя хорошо — по-настоящему хорошо, не «терпимо» и не «лучше, чем могло бы», а именно хорошо. Что в Мунго довольны её состоянием, и колдомедики прогнозировали появление малыша примерно в середине июня. И она искренне радовалась, что к тому моменту мальчишки — он и Северус — уже вернутся домой на каникулы, и хотя бы это семейное событие пройдёт так, как ей мечталось.
Дальше она писала о Давиде.
Тот, как обычно, превзошёл сам себя: он отвёз маму в самую дорогую и современную клинику в Лондоне. Ему кто-то рассказал, что там появился совершенно новый аппарат — тот, что позволял видеть ребёнка прямо сейчас, в реальном времени, через живот матери. Не угадывать по признакам, не ждать рождения, а просто смотреть.
"Я честно тебе скажу — я не верила", — писала она. — "Я думала, Давид снова наслушался каких-то небылиц, которые изобретатели придумывают, чтобы продавать дорогое оборудование состоятельным людям. Но я поехала. И я видела. Своими глазами. Не понимаю, как это работает, — но это работает, Элише, малыш двигался, и я видела его крошечные пальцы..."
Я представил эту картину — мать, лежащую в светлом, стерильном кабинете магловской клиники, смотрящую на мерцающий экран только что изобретённого УЗИ-аппарата, который показывает спрятанную до поры жизнь, — и почувствовал, как внутри зарождается глубокая, осознанная радость. Летом в этом мире у меня появится ещё один близкий человечек. Маленький, ещё не вполне существующий — но уже двигающийся, уже с пальцами.
Маггловская медицина умела удивлять, и я знал это лучше многих.
"Кажется, это девочка", — добавляла мать после. — "Хотя доктор говорит, что уверен процентов на семьдесят, и окончательно можно будет сказать позже. Если честно, я сначала немного расстроилась. Не потому что девочка это хуже — Боже, какая глупость! Просто потому что я привыкла к мальчикам. Я умею с ними. Знаю, как за вами ухаживать, а девочки... девочки кажутся совсем другими, хрупкими. И от этого, если честно, немного страшно. А Давид от этой новости был абсолютно счастлив. Он буквально светился, заявляя, что сын у них уже есть, и для полного счастья дому не хватает только маленькой принцессы."
Она написала это "у них" так просто, так обыденно. Я споткнулся на этом слове так же, как спотыкаются о камушок в воде — машинально, ненадолго, но всё-таки зафиксировав внутренним взором. Давид Мескита никогда не делил мир вокруг на «моих» и «её» детей. Это было чем-то, к чему я давно должен был привыкнуть — и, наверное, привык, — только иногда забывал об этом ровно до тех пор, пока не замечал снова.
"Она будет похожа на тебя", — писала мать в конце. — "Кажется, этот ребёнок будет моей копией, как и ты. Хотя с тобой, честно говоря, это сложно назвать абсолютной схожестью..."
Я слегка прищурился — теперь уже не от солнца, а от забавности этих строк. Скрывать очевидное было бессмысленно: на мать я был похож мало, и это являлось сухим фактом, без привкуса горечи. Ростом — может быть. Эстель была невысокой, и я пока рос в ту же сторону. Сапфировым глазом — несомненно. Такой глубокий, пронзительный оттенок синевы, напоминающий небо за несколько минут до того, как оно окончательно станет ночным, не встречался больше ни у кого. Но во всём остальном...
Всё остальное досталось мне от другого человека.
Серебристые волосы — того странного, нечеловеческого оттенка, за который Марта однажды придумала мне прозвище. Второй глаз — странного, пугающего золотистого цвета, который в разном освещении менялся так, как не должен был меняться человеческий глаз. Высокие скулы. Упрямая линия подбородка. Высокомерный разлёт бровей, о котором я сам не знал, пока мне не сказали. Я был живым отражением своего биологического отца — Геллерта Грин-де-Вальда, — и это ощущение зеркала, смотрящего не в ту сторону, сопровождало меня с самого момента, как я это осознал.
Я мог бы злиться на это наследие. Мог бы находить его невыносимым клеймом.
Но за моими плечами были десятилетия прошлой жизни — пусть чужой, пусть из другого мира, — и за это время я успел усвоить одну простую истину: злость на то, что ты не можешь изменить, жжёт и разрушает только тебя самого.
Гигантский кальмар внизу медленно перевернул одно щупальце и замер. Потом плавно двинулся куда-то в сторону — медленно и абсолютно по-своему, ни о чём не спрашивая.
Я смотрел на него и думал, что неплохо, наверное, быть кальмаром. Никаких биологических отцов. Только холодное озеро, вечная лень и философское безразличие.
Мои мысли были внезапно прерваны. Кто-то совершенно бесшумно подкрался со спины, и на мои глаза опустились тёплые ладошки, погрузив мир в абсолютную темноту. Я слегка вздрогнул от неожиданности — не сильно, лишь короткий, непроизвольный рывок мышц, — но этого хватило, чтобы ладони почувствовали мою реакцию и на секунду мягко сжались, осторожно удерживая меня на месте. Это были маленькие руки с чуть зябкими кончиками пальцев. Пахло корицей, ванилью и свежими, только что извлечёнными из печи булочками — густо, по-домашнему, совершенно неуместно здесь, на февральском берегу, где воздух пах холодом и озёрной водой. И ещё чем-то таким, что я давно мысленно обозначил для себя как «уют без объяснений» — что-то, чего не встречал больше ни у кого.
Явно не Снейп.
Северус не стал бы. Северус скорее прыгнул бы в это ледяное озеро, чем стал бы закрывать кому-то глаза ладонями у берега и стоять в глупом ожидании. Тем более пахнуть корицей. Тем более иметь такие маленькие руки.
Вывод напрашивался сам собой.
— Судя по размеру этих крошечных ладошек, — невозмутимо произнёс я, чуть откинув голову назад, — это не иначе как Дюймовочка с Хаффлпаффа.
Марта немедленно отдёрнула руки.
Она ловко перебралась вперёд — не спрыгнула неуклюже и не поскользнулась на мокром камне, а именно перебралась с той характерной для неё грацией, которая всегда удивляла людей, видевших её хрупкую фигуру впервые. Устроившись на валуне совсем рядом и поджав под себя ноги, она посмотрела на меня. Её миловидное лицо выражало крайнюю степень возмущения, хотя в глубине голубых глаз вовсю плясали весёлые смешинки. Щёки у неё порозовели от холода, а из-под вязаной шапки выбилось несколько золотистых прядей.
— Это что, месть? — требовательно спросила она, наклоняясь ближе. — Месть за то, что весь замок теперь знает твоё домашнее прозвище?
Я удивлённо моргнул, воплощая на лице самое искреннее непонимание.
— Домашнее прозвище? — переспросил я, слегка приподняв бровь. — О каком прозвище ты говоришь?
Вся решительность Марты мгновенно улетучилась. Она уставилась на меня.
Я выдержал её испытующий взгляд с совершенно невозмутимым видом.
Наконец что-то в её выражении лица дрогнуло — не капитуляция, а то забавное смирение, которое появляется у человека, когда он понимает, что объясняться придётся самому.
— Я правда не хотела, чтобы так вышло, — смущённо пробормотала она и осеклась. Её маленький указательный палец аккуратно дотронулся до кончика носа — жест, который я за этот год успел выучить так же хорошо, как собственный почерк. Марта делала это почти каждый раз, когда чувствовала себя по-настоящему неловко. — В разговоре с подругами я случайно упомянула... ну, как тебя называет мама.
— Угу, — сказал я.
— Я и представить не могла, что уже на следующее утро это станет достоянием всего Хогвартса! — В её голосе зазвенела та искренняя хаффлпаффская тревога насчёт случайно причинённого вреда, которую в другое время можно было бы найти забавной, но сейчас она звучала слишком честно для иронии. — Сплетни здесь распространяются быстрее любого заклинания. Я просто не подумала. Прости меня.
Я несколько секунд молча смотрел на воду, а затем спокойно пожал плечами:
— Честно говоря, я ничего такого не замечал. В лицо меня так никто не называл. Или называли где-то мимо, пока я не слышал.
Марта чуть расслабилась, плечи её опустились.
— Точно не обиделся?
— Точно. Хотя... — Я на секунду задумался, и мои губы сами собой изогнулись в тихой, понимающей усмешке. — Теперь по крайней мере понятно, почему Северус в последнее время так бесился. Всё жаловался на каких-то «инфантильных пустоголовок», которые вместо подготовки к экзаменам «летают в розовом тумане наступающей весны».
— Прости, — Марта вздохнула с видом человека, покорно принимающего заслуженный приговор, — это тоже, наверное, моя вина.
— Наверное, — безмятежно согласился я.
Она снова потянулась к носу, но отдёрнула руку с явным усилием.
— Точнее, — вздохнула она, — моя вина лишь в том, что прозвище утекло в массы. А вот в том, что девчонки с разных факультетов поголовно решили избрать тебя главным объектом своих коллективных вздохов... — она сделала неопределённый жест рукой, — тут уж я ни при чём.
— О, за это ответственность лежит исключительно на моей матери, — произнёс я тоном человека, делающего важное умозаключение. — Это она виновата в том, что родила меня настолько возмутительно красивым.
Я вздёрнул подбородок с таким напыщенным, театральным самодовольством, что было невозможно воспринять это всерьёз.
Марта не выдержала.
Она фыркнула — и разразилась звонким, неудержимым смехом. Она умела смеяться потрясающе: открыто, от всей души, зажмуривая глаза, а на её щеках проступали глубокие ямочки, делавшие эту беспрекословную искренность совершенно неотразимой. Глядя на неё, я тоже не смог удержаться и тихо, но искренне рассмеялся. Последние капли застарелого напряжения окончательно покинули моё тело. Кальмар в глубине, разумеется, проигнорировал этот всплеск эмоций. У берега лениво плескалась вода.
Когда смех утих, Марта вдруг хитро прищурилась с видом человека, подбирающего момент для давно припасённого вопроса.
— Кстати, о твоём появлении на свет... — начала она. — Я уже который день ломаю голову: когда мне вообще тебя поздравлять с днём рождения? Сегодня, двадцать восьмого, или завтра, первого марта?
Я перевёл на неё спокойный взгляд:
— Через три года. Я не люблю отмечать день, которого фактически нет в календаре.
— Логично, — согласилась она. В её тоне не было ни капли иронии — лишь то удивительное, ровное принятие, с которым она умела выслушивать любые необычные вещи, не превращая их в повод для расспросов или споров. — Ну, раз так... Обещаю поздравить тебя с особенной пышностью на твоё шестнадцатилетие! Уж тогда я точно отправлю самую быструю сову с лучшим подарком. Обещаю.
— Не обязательно, Марта.
— Обязательно! — В голубых глазах на мгновение мелькнуло что-то упрямое и лукавое. — Ты прислал мне чудесное поздравление на мой день рождения в прошлом году. Так что теперь мой черёд. Тем более шестнадцатилетие бывает раз в жизни — это точно надо отметить по-особенному.
Я ничего не ответил, но и возражать не стал, лишь мягко улыбнулся.
— Итак, — я вернулся к более серьёзному, но по-прежнему тёплому тону, — чем вы, юная леди, намерены смывать свою вину перед оскорблённой гордостью ревенкловца за утечку столь конфиденциальной информации?
Марта картинно прижала ладони к груди.
— А чего желает юный джентльмен в качестве отступных? — она говорила ровно, но в голубых глазах пряталось что-то весёлое. — Полагаю, это будет зависеть от масштабов вины, которую вы, мистер Гилл, готовы мне вменить. Я уповаю на вашу галантность и остатки совести. Надеюсь, цена будет не слишком высока для бедной студентки?
— Не беспокойся, я не попрошу ничего невыполнимого, — успокоил я её, поправляя съехавший шарф. — Всего лишь одну услугу. Познакомь меня с Хагридом. Ты ведь, кажется, хорошо с ним общаешься.
Брови Марты взлетели вверх от искреннего удивления.
— С... Хагридом?
— С Хагридом, — подтвердил я. — С лесничим.
— Я поняла, с каким Хагридом, — терпеливо проговорила она. — Я просто не понимаю, зачем тебе для этого посредник. Он же невероятно дружелюбный и сам легко идёт на контакт.
— Дружелюбный — согласен, — сказал я. — Но в основном с гриффиндорцами. Или с хаффлпаффцами — потому что часто пересекаетесь с ним через профессора Спраут по делам теплиц. А вот с воронами или слизеринцами...
— Да ну, — перебила Марта с той мягкой, но решительной интонацией, которая всегда предшествовала её опровержениям. — Хагрид — душка и вообще не делит людей по факультетским цветам. — Она чуть прищурилась, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Или тебя останавливает не его «факультетское предубеждение»? А что-то другое?
Я слегка нахмурился, подбирая правильные слова. Честный ответ лежал в плоскости, которую я не мог ей открыть.
В памяти моей прошлой жизни, на страницах книг о Мальчике-Который-Выжил, которому ещё только предстояло родиться и выжить, Рубеус Хагрид всегда представал бесконечно верным, добрым, но фатально наивным и не в меру болтливым недотёпой. Человек, который не умел хранить ни единой серьёзной тайны, раз за разом сокрушённо повторяя своё знаменитое «зря я это сказал» — с таким видом, будто каждый раз удивлялся произошедшему заново. Который пытался вырастить огнедышащего дракона в деревянной хижине. Который отправлял детей в логово гигантских плотоядных акромантулов просто потому, что те были его «друзьями».
Всё это рисовало образ существа с огромным, любящим сердцем — но с очевидным дефицитом практического здравого смысла. На тех страницах он никогда не блистал академическим умом или рассудительностью — он блистал слепой преданностью.
И где-то оттуда, со страниц, прочитанных совершенно другим человеком в совершенно другом мире, во мне укоренилось это стойкое убеждение, которое я, как выяснилось, перетащил сюда вместе со всем своим багажом памяти, даже не удосужившись проверить.
Я сделал небольшую паузу, переводя дух.
— Хочешь честно?
— Конечно.
— Не то чтобы смущает, — произнёс я ровно. — Но вызывает определённые опасения. Все, с кем мне доводилось разговаривать, так или иначе давали понять, что великаны... ну, скажем, не самые рассудительные. И далеко не самые предсказуемые. А порой бывают крайне агрессивны.
Марта снова рассмеялась, но на этот раз как-то снисходительно, качая головой.
— Откуда ты вообще взял, что Хагрид не очень умён?
— Да от многих, — я неопределённо пожал плечами, озвучивая самую безопасную версию. — В гостиных об этом частенько говорят.
— «От многих», — повторила Марта, убирая упавшую на глаза прядь. — Понятно. Элише, иногда ты бываешь таким... удивительно доверчивым к чужим словам.
— Это обычно называется «учитывать мнение большинства», — парировал я.
— Обычно это называется стадным мышлением, — отрезала она, — когда это самое большинство рассуждает стереотипами и штампами, а не реальными фактами. — Она помолчала секунду, устраиваясь поудобнее. — Хагрид умён. По-настоящему умён — не «для полувеликана», а просто умён. И он абсолютно не агрессивен без явной причины. Понимаешь, ему просто легче казаться окружающим эдаким добродушным, неотёсанным простачком. Знаешь магловскую пословицу: «С дурака спросу нет»?
— Знаю.
— Вот. Это не глупость, Элише, это его осознанная стратегия выживания. Очень разумная, между прочим. — Её глаза увлечённо заблестели. — Он ведь вообще-то учился здесь, в Хогвартсе. Почти закончил. И ты всерьёз думаешь, что дурака приняли бы в лучшую магическую школу Британии?
Я промолчал, признавая логичность её слов.
— На Туманном Альбионе есть и другие магические школы, — продолжила Марта, поймав тот неостановимый, уверенный ритм, когда аргументы выстраиваются сами собой. — Куда менее требовательные. И к магической силе, и к способностям, и к происхождению — ко всему. Если бы Хагрид был просто большим и добродушным — письмо пришло бы оттуда. Но оно пришло из Хогвартса. Если Перо Записи внесло его имя в Книгу Хогвартса — значит, он был этого достоин. Потенциалом, силой и умом. Точно так же, как я, как ты и как все остальные студенты в этой школе.
Я смотрел на тёмную воду озера, чувствуя, как слова Марты с размаху бьют по моей хвалёной логике.
И от этого было немного неловко. Я взял за данность то, что прочитал на тех страницах. Перетащил это сюда как непроверенный багаж. Предубеждение не выглядело как предубеждение — оно выглядело как окончательный вывод.
— Ты права, — тихо произнёс я.
— Знаю, — Марта мягко улыбнулась.
— Нет, я серьёзно. — Я повернулся к ней, глядя прямо в её голубые глаза. — Почему-то я совершенно не думал о письме из Хогвартса с этой стороны... Не воспринимал это как критерий отбора. — Я сделал паузу, в которой не было фальшивого самобичевания, только голая честность. — Я угодил ровно в то самое стадное мышление, которое мы оба только что осудили. Полувеликан — значит, не очень умён.
Предубеждение, взлелеянное фантомами прошлой памяти, окончательно рассеялось, уступив место настоящему, живому исследовательскому интересу.
— Знаешь, мне теперь и правда хочется познакомиться с этим человеком. — Я чуть прищурился. — Кхм... полувеликаном? Или всё-таки полукровкой?
Марта, которая уже мысленно закрыла эту тему, на секунду опешила от моей терминологической дотошности, а затем снова тихо и удивлённо рассмеялась.
— В данном случае — полувеликан, — пояснила она. — «Полукровкой» обычно называют ребёнка волшебника и маггла. А у Хагрида мать была великаншей, отец — волшебником. Говорят, что он вроде был даже известным учёным. Так что он полувеликан. Ну или просто — Хагрид.
— Хагрид, — повторил я, будто примеряя слово. — Хорошо. Значит, ты всё-таки познакомишь меня с ним?
— С удовольствием, — ответила Марта, и в голосе её было то тихое, тёплое удовлетворение, которое появляется, когда что-то идёт так, как должно. — Но сначала ответь: а зачем он тебе, собственно, понадобился?
Я чуть поднял брови.
— Ты не спросила об этом раньше.
— Раньше я была занята разрушением твоих нелепых предрассудков, — невозмутимо парировала она. — Теперь у меня появилось время на простое любопытство. Так зачем?
— Магические существа, — ответил я, посерьёзнев. — Хагрид знает о них больше, чем написано в любом, даже самом редком учебнике. Мне хочется поговорить с ним, просто поспрашивать о повадках, природе, магии животных. Я сейчас как раз раздумываю над тем, какие предметы выбрать в качестве элективов на следующий, третий год. И этот вопрос — один из тех, где мне необходим совет живого практика, а не сухой текст из библиотеки.
— А-а, — протянула Марта с видом человека, которому всё стало понятно. — Значит, ты рассматриваешь «Уход за магическими существами».
— Рассматриваю, — подтвердил я. — Пока окончательно не решил.
— Тогда вот тебе мой совет, раз уж ты о нём не просил, — Марта мгновенно переключилась в свой любимый практический режим. — Древние Руны нужно брать однозначно, тут даже думать нечего. Как и Нумерологию — это база для любого серьёзного колдовства. Если расписание позволит безболезненно совместить — бери и Уход, оно того стоит. А вот на Прорицаниях тебе делать абсолютно нечего, если, конечно, у тебя в предках не завалялся истинный талант провидца... ну, или если ты не обладаешь виртуозным навыком болтологии, чтобы вдохновенно сочинять профессору красивые, жуткие небылицы. Что же касается Магловедения... — в её голосе скользнула лёгкая улыбка, — думаю, ты и сам знаешь этот предмет в сто раз лучше, чем наш преподаватель.
— Возможно, — с усмешкой отозвался я.
— Вот и я так думаю. Но! — её лицо внезапно стало пугающе серьёзным. — Мой самый главный тебе совет, Элише: никогда, слышишь? Никогда не ходи с Хагридом в Запретный лес. Я почти уверена, что рано или поздно он позовёт тебя туда прогуляться — он всех зовёт, для него это как задний двор. Но помни: то, что для его огромного тела является просто «укусом мелкого комарика», для тебя или для меня может оказаться смертельным. Он иногда попросту забывает, насколько мы, обычные люди, хрупкие по сравнению с ним.
Я принял это к сведению молча — спокойно, как принимают полезную информацию, которую стоит запомнить.
— Хорошо. Я тебя услышал.
— Вот и отлично, — Марта легко, привычным движением поднялась с валуна и тщательно отряхнула мантию от налипших ворсинок лишайника. — Ну что, искатель знаний, пошли знакомиться с нашим «ужасным и неразумным» полувеликаном?
Я в последний раз бросил взгляд на Чёрное озеро.
Кальмар всё так же лениво покачивался в своей бездонной толще — безмятежный, неспешный, абсолютно отрезанный от суеты, происходящей на суше. Где-то в глубине чёрной воды на мгновение мелькнул бледный отблеск солнца и тут же погас.
— Пойдём, — сказал я.
Я поднялся, поправил шарф, намотав его чуть плотнее, и глубоко сунул руки в карманы мантии. Солнце оставалось всё тем же — белым, зимним, не греющим. Почему-то казалось, что этого достаточно.
Мы пошли вдоль береговой линии. Марта шагала чуть впереди, уверенно ориентируясь на узких тропинках, к которым привыкаешь, когда ходишь по ним каждый день. Я следовал за ней в своём обычном, размеренном и ровном ритме. За нашими спинами Хогвартс молча смотрел нам вслед всеми своими исполинскими башнями и узкими, тёмными бойницами окон. А впереди, на самом стыке ухоженного луга и мрачной, плотной стены Запретного леса, отчётливо виднелась приземистая деревянная хижина лесничего. Мы направлялись прямо к ней.
— Кстати, — добавила Марта совершенно другим, лёгким тоном, каким обычно переходят к темам, которые давно хотелось обсудить, но не представлялось удобного случая. — Ты ведь наверняка слышал про грядущий матч десятого марта? Слизерин против Хаффлпаффа.
— Конечно слышал, — отозвался я. — Об этом сейчас только ленивый не трубит.
— Признавайся честно, — она обернулась на ходу, и в её глазах вспыхнул живой интерес, — за кого будешь болеть? За факультет своего лучшего друга или всё-таки за мой?
Я тихо рассмеялся, сильнее кутаясь в складки шарфа:
— Ну, огромную шапку в виде головы медоеда я на себя точно не надену, даже не надейся, Марта. Но вот флажком вашего жёлто-чёрного факультета обещаю махать на трибунах изо всех сил.
Марта коротко, искренне засмеялась, явно удовлетворённая моим ответом, но тут же шутливо прищурилась:
— А почему не за Слизерин?
— Только без обид, Марта, — мои губы тронула лёгкая лукавая усмешка. — Но я точно знаю, что Слизерин победит. А когда имя победителя известно заранее, болеть за него становится скучно. Так что исключительно ради восстановления вселенской справедливости и собственного морального удовлетворения я буду поддерживать вашу команду.
Марта возмущённо фыркнула на мою абсолютную уверенность в проигрыше её факультета и шутливо, не больно толкнула меня плечом в бок. Я лишь беззлобно усмехнулся в ответ.
Впереди был Хагрид — и хижина, и запах дыма из трубы, который чувствуется уже за несколько шагов до двери.
И весна, несмотря на кусачий февральский холод, медленно, но уже окончательно вступала в свои законные права.
Эта глава, на мой взгляд, вышла уютной — и к тому же публикуется раньше времени. Всё потому, что со следующей может случиться задержка. Я увожу детей на 2 недели каникул за город к бабушке и в итоге сама застряну там на неопределенный срок, пока они привыкают. Интернет там, к сожалению, ловит хуже, чем в городе, так что заранее прошу прощения за возможную задержку!