Часть 37
Северус весь остаток дня должен был быть занят подготовкой к передаче зелья, я же, наконец, решился на начало активных действий в отношении портретов. Иначе я никогда не решусь. Как бы я ни ломал голову бессонными ночами, я так и не смог придумать универсальный ответ на вопрос: чем живой студент может по-настоящему заинтересовать нарисованных мертвецов? Я решил впервые в этой жизни положиться на интуицию и удачу. Возможно, мне поможет та крохотная информация, которую я уже получил, и я смогу с ее наличием блефовать в этой партии, вывернув ситуацию в свою пользу.
Размышляя так, я медленно спускался в подземелья — в оплот старейших портретов, созданных еще как истинные слепки души, а не те пустоголовые картинки, что висели на верхних этажах, способные лишь выкрикивать заученные фразы.
Наконец, я миновал длинный, промозглый коридор, где факелы горели тусклым, ядовито-зеленым пламенем, отбрасывая на низкие сводчатые потолки длинные, мечущиеся тени. На двух уровнях ниже Большого зала, в глухом тупиковом ответвлении рядом с пустующим классом зельеварения, висела моя цель.
Барон Клавдий фон Ратцель.
Немецкий темный маг XV века смотрел с потемневшего от времени холста с тем особым, неповторимым выражением надменного лица, которое свойственно лишь людям, искренне считающим само свое существование величайшим подарком для окружающих. Его облачение из тяжелого, дорогого бархата цвета запекшейся крови казалось почти осязаемым — настолько искусно неизвестный мастер передал текстуру ткани и маслянистый блеск жесткого воротника.
Барон при жизни был маниакально одержим идеей вечной молодости, и жуткие слухи о том, что его личная лаборатория больше напоминала анатомический театр мясника, отнюдь не были беспочвенными. Слизеринцы традиционно уважали его за бескомпромиссность и чистоту крови, остальные же студенты старались проскочить мимо этого тупика как можно быстрее, панически боясь попасть в фокус его тяжелого, буквально препарирующего взгляда.
Я подошел к тяжелой дубовой раме, но не остановился прямо перед ней, как сделал бы любой проситель. Вместо этого я замер в трех шагах левее, у совершенно пустой, пыльной каменной ниши, всем своим видом демонстративно игнорируя присутствие грозного Барона.
Достав из кармана мантии небольшой блокнот в потертом кожаном переплете и перьевую ручку, я начал что-то сосредоточенно записывать, время от времени бросая задумчивый, ищущий взгляд на соседнюю пустую раму, словно именно она представляла собой величайшую загадку замка.
Минута. Две. Пять.
Тишина в холодном коридоре стала густой, почти осязаемой. Она прерывалась лишь редким, гулким падением капель воды где-то глубоко в старых трубах. Я буквально кожей чувствовал, как нарисованный немецкий аристократ начинает закипать от возмущения. Для существа, привыкшего всегда быть центром абсолютного внимания — пусть даже через благоговейный страх или отвращение — полное, скучающее равнодушие со стороны какого-то одиннадцатилетнего мальчишки было самым изощренным оскорблением.
— Юноша, — голос Барона прозвучал подобно хрусту старого сухого пергамента; в нем мелко вибрировала едва сдерживаемая, вековая ярость. — В моем веке за подобное вопиющее пренебрежение к титулованным особам пороли на конюшне до тех пор, пока кожа на спине не становилась одного цвета с моим дублетом. Вы окончательно утратили не только ориентацию в пространстве, забредя в мои подземелья, но и жалкие остатки элементарного воспитания?
Я медленно, подчеркнуто неспешно оторвался от блокнота и перевел на него взгляд. Мой необычный золотой глаз, поймав пляшущий блик зеленого факела, на мгновение вспыхнул недобрым, почти колдовским светом.
— Прошу прощения, господин Барон, — произнес я ровным тоном, в котором вежливости было не больше, чем в ледяной крошке под подошвой сапога. — Я вовсе не пренебрегаю вами. Я просто глубоко размышлял о том, что социальная изоляция — это, пожалуй, самое жестокое и эффективное оружие в Хогвартсе. Куда более изящное и разрушительное, чем банальное проклятие немоты.
Клавдий фон Ратцель замер. Его унизанные массивными перстнями пальцы, которыми он только что нервно постукивал по резному нарисованному подлокотнику, застыли в воздухе. В его холодных глазах мелькнул первый проблеск хищного интереса.
— И что же, позвольте спросить, натолкнуло столь... не по годам серьезную голову на такие невеселые философские мысли? — он чуть подался вперед, опираясь на трость, так что его лицо в отблеске теней казалось вышло за пределы холста.
— Я имел сомнительное удовольствие наблюдать за портретом королевы Анны Болейн на седьмом этаже, — я позволил себе легкую, понимающую усмешку одним уголком губ. — Грустное, признаться, зрелище. Дама с такой... непростой, скажем так, судьбой и столь отточенным политическим красноречием вынуждена растрачивать свой вековой яд на пугание несмышленых первокурсников. Я слышал занятную легенду, что когда-то давно в этих подземельях ее подвергли «остракизму» столь мастерски, хладнокровно и единодушно, что она предпочла позорное бегство на верхние этажи вечному, унизительному молчанию ваших каменных стен.
Барон на мгновение окаменел, осмысливая дерзость моих слов, а затем его тонкие губы тронула тень жестокой, глубоко удовлетворенной улыбки. Тема изгнания «тюдоровской выскочки», как я и предполагал, явно была для древних портретов Слизерина предметом коллективной гордости — их маленькой, безупречно разыгранной политической победой.
— О, эта женщина была сущей занозой в... канвасе, — сухо хмыкнул он, и в его скрипучем голосе впервые прорезались живые, почти человеческие нотки удовлетворенного тщеславия. — Она наивно полагала, что корона Англии дает ей священное право диктовать правила тем, чья магия и чистота крови были древнее, чем само политическое понятие «Британия». Ее истеричное молчание здесь было... целебным бальзамом. Мы просто всем обществом перестали подтверждать сам факт ее существования. И она сломалась.
— Блестящая, безупречная тактика, — мягко подтвердил я, делая осторожный, выверенный шаг ближе к раме. — Но именно этот прецедент заставил меня задуматься о другом. Если слизеринское общество — даже в своем... отраженном, нарисованном виде — способно так надежно и монолитно возводить непреодолимые стены вокруг нежелательных лиц, значит, оно так же непоколебимо способно хранить то, что действительно имеет огромную ценность.
Барон Клавдий медленно выпрямился в своем кресле, величественно расправив плечи. Интеллектуальный крючок, сладкой наживкой на котором послужила его необъятная гордость и тщеславие, был заглочен. Он внимательно, как диковинное насекомое, изучал меня — мои непослушные волосы, мою прямую осанку и, прежде всего, мои глаза, не отводящие взгляда.
— Вы из Ревенкло, мистер... Гилл, если мне не изменяет моя феноменальная память, — он произнес мою фамилию медленно, словно пробуя ее вкус на языке. — У вас на редкость странная внешность, юноша, и еще более странная, неподобающая вашему возрасту манера вести беседу. О каких именно «секретах» может мечтать первокурсник в моем просвещенном обществе?
— О тех, что были тщательно и безжалостно вымараны из библиотечных фондов цензурой Министерства, — я понизил голос до доверительного, почти заговорщицкого шепота, заставляя Барона неосознанно приникнуть к самому краю тяжелой рамы. — Алхимия — это ведь не только примитивная трансмутация металлов или пустые философские споры о бессмертии души. Это наука о самой сути мироздания. О плоти. О ее восстановлении, изменении и совершенствовании. Я ищу крупицы знаний об этом. В официальных школьных архивах — лишь выжженная земля и детские сказки. Но вы... вы своими глазами видели магию тех темных времен, когда истинные исследователи не боялись испачкать руки по локоть в крови в поисках истины.
Фон Ратцель долго, мучительно долго молчал. В глубине его нарисованных зрачков происходила напряженная аналитическая работа. Он взвешивал меня на своих внутренних весах, препарировал мои мотивы своим холодным многовековым опытом. Я стоял абсолютно неподвижно, позволяя ему видеть свою фанатичную решимость и, что было более важно для него, свое искреннее разочарование в жалких ограничениях на получаемые знания, навязанные современной моралью.
— Вы отчаянно рисковый малый, мистер Гилл, — наконец с шипением выдохнул он, и в его голосе больше не осталось и следа прежнего аристократического пренебрежения. — Высшая алхимия... это очень опасная тропа, густо усеянная белыми костями тех глупцов, кто возомнил себя богами. Но вы правы в одном: холодные камни этого замка хранят в себе гораздо больше памяти, чем все пыльные пергаменты в его хваленой библиотеке.
Он воровато, бегло огляделся по сторонам, проверяя, не притаился ли в соседних густых тенях какой-нибудь нарисованный шпион или случайный, заблудший студент.
— Я не дам вам готовых ответов на блюдечке, юноша. Мой разум — это лишь сложный оттиск моей прежней жизни, навечно запертый в слоях потрескавшегося лака. Но... на четвертом этаже, в самом глухом тупике за старым кабинетом древних рун, обитает магистр Игнациус фон Кролл. При жизни он был личным, доверенным лекарем одного из последних истинных магов крови, который имел дурную привычку терять конечности в темных дуэлях чаще, чем шелковые перчатки. Игнациус страсть как любил рассуждать о регенерации мертвых тканей как о виде высокого, непризнанного искусства.
Барон сделал выразительную паузу и добавил с едва уловимым, колким и злым юмором: — Но учтите мое предупреждение: он органически, до дрожи в холсте не выносит студентов Ревенкло за их тошнотворную привычку всё бесконечно теоретизировать, не доводя до практики. Если вы явитесь к нему с этим вашим... «синим» высокомерием всезнающего отличника, он просто картинно уснет на полуслове. Используйте то, что блестяще продемонстрировали мне сегодня. Будьте Слизеринцем в душе, Гилл. Заставьте старого магистра поверить, что вы — один из нас, кто лишь по нелепой воле шляпы оказался под крышей другой башни. И тогда, только тогда, возможно, он заговорит с вами.
— Благодарю вас, господин Барон, — я отступил на шаг и отвесил ему глубокий, подчеркнуто почтительный поклон. На этот раз в моем жесте не было ни единой капли фальши или насмешки. — Вы оказали мне неоценимую услугу, ценность которой я не забуду.
— Ступайте вон, — он небрежно, по-королевски махнул рукой, снова возвращаясь к ленивому созерцанию своих рубиновых перстней, но я отчетливо видел боковым зрением, что его цепкий взгляд всё еще провожает мою удаляющуюся спину. — И передайте королеве Анне, если нелегкая судьба снова занесет вас на седьмой этаж: в подземельях по ней всё еще абсолютно никто не скучает. Мы искренне наслаждаемся этой тишиной.
Я быстро шел обратно по темным, сырым лабиринтам коридоров, и на моих губах играла едва заметная, ехидная улыбка. Интересно, какую масштабную игру затеяли эти портреты старых магов, давно покинувших сей мир? Мои постоянные попытки заговорить с портретами в школе уже давно не являются ни для кого секретом. И я никогда не поверю в сказку, что такие, как фон Ратцель, могут дать столь ценную информацию просто из внезапной симпатии к дерзкому мальчишке. Значит, они чего-то отчаянно хотят от меня. Свежую информацию? Подтверждение своих теорий?
Это я смогу выяснить наверняка, лишь поговорив теперь уже с самим портретом Игнациуса фон Кролла. Но сначала необходимо собрать всю доступную в библиотеке информацию уже о нем самом. Главное — я нашел ту самую тонкую ниточку, потянув за которую, я пойму, куда мне двигаться дальше.