Часть 10
Элише Гилл
После того случая с мистером Хопкинсом я окончательно принял реальность — не как данность, а как приговор. Всё, что когда-то было для меня страницами книги, теперь дышало, спорило, кричало за тонкими стенами домов. В прошлой жизни это была всего лишь история — сказка, рассказанная мальчиком-сиротой. Его взгляд, его боль, его правда. Я помню, как читал ту знаменитую книгу и не разделял всеобщего восторга: слишком много белых пятен, слишком много недосказанного, слишком много судеб, обрезанных до удобных абзацев. После выхода фильма мы с Настенькой ходили на несколько частей — и экран лишь усилил ощущение потери. Сокращения, упрощения, красивые декорации вместо ответов.
Теперь же я жил по соседству с одним из героев той самой «сказки».
Я видел Эйлин Снейп в аптеке. Специально вышел из каморки за складом, будто случайно. Она заметила меня — и её лицо побледнело так, словно перед ней возник не трёхлетний ребёнок, а призрак прошлого. Она уходила быстро, почти бегом, словно спасалась от чумы. Я чувствовал на себе её взгляд — странный, настороженный, будто она видела во мне кого-то другого. Не меня.
Моё таинственное зачатие становилось всё более очевидным фактом. Я — эксперимент. Чей? Безумного мага? Человека, который искал способ перешагнуть границы природы? И если так — зачем? Для чего я создан? И что от меня потребуется, когда придёт время?
Пока мосты не наведены, остаётся лишь гадать.
Северуса я видел только издалека. Маленькая тёмная фигурка с настороженными глазами. Он двигался, как пугливый кот: стоило появиться людям — исчезал. Иногда казалось, что это Эйлин намеренно отгораживает его от всего мира. Ссоры в их доме случались ежедневно. Резкие голоса, глухие удары, плач — и потом тишина, тяжёлая, как свинец.
Мама часто вздыхала и украдкой смотрела в окно напротив нашего дома.
Однажды я услышал разговор.
Я сидел в комнате, перебирая мелкие камушки набранные возле речки — делал вид, что занят своим обычным «детским» делом. Сара пришла ближе к вечеру. Их голоса доносились из кухни — приглушённые, но достаточно отчётливые.
— Он опять кричал, — тихо сказала мама. — Я слышала, как Тобиас...
— Ты не обязана вмешиваться, Эстель, — вздохнула Сара. — Это не твой дом.
— Северус... он напоминает мне одного мальчика, — прошептала мама. — Из приюта. Во время бомбёжки... я тогда выжила. А он — нет. Такой же взгляд. Испуганный. Слишком затравленный для ребёнка.
Я почувствовал, как внутри меня что-то болезненно сжалось.
— Ты не можешь спасти всех, — мягко сказала Сара. — И не нужно переносить прошлое на настоящее.
— Я знаю, — ответила мама. — Но когда он смотрит... мне кажется, будто судьба снова даёт мне шанс.
Я тогда понял: её тревога — это не просто жалость. Это вина выжившего, глубоко зарытая под слоями времени. Северус для неё — эхо войны.
О магии мы не говорили. Но после моего первого стихийного выброса — того самого, зимой 1961 года — мама отчаянно пыталась объяснить почти годовалому ребёнку, что никому нельзя об этом рассказывать. Нельзя так делать. Нельзя позволять этому повториться.
Если бы я действительно был обычным ребёнком, я бы ничего не понял. Но я понял.
Она боялась. Не меня — за меня. Боялась людской злобы, жестокости, страха перед непонятным. Боялась костров, которых в этой эпохе больше не разводят — но люди всё ещё умеют сжигать иначе.
Магия, однажды проснувшись, больше не засыпала. Она копилась внутри, как вода за плотиной. Того разрушительного выброса, как зимой, больше не случалось. Но занавески могли вспыхнуть от одного моего раздражения. Стёкла — исчезнуть, если я злился.
Я пытался держать себя в руках. Но это тело... оно бесило меня неимоверно. Быть взрослым разумом, запертым в оболочке, которая не может даже нормально открыть тяжелую дверь — это пытка. Я чувствовал магию как живое существо. Она дышала во мне. Пульсировала. Ей не нравилось быть запертой. И я понял: удерживать её силой невозможно. Живому существу нельзя просто приказать не существовать.
Я начал вспоминать основы медитации — Настенька когда-то записала меня на занятия в особенно тяжёлый период работы. Тогда я сопротивлялся, считал это глупостью. Теперь же дыхание стало моим спасением. Медленные вдохи, медленные выдохи. Я учился направлять избыток магии не внутрь, а наружу — в землю нашего маленького участка, в умирающее дерево у речки, в рисунки матери.
Иногда я мог по желанию раскрасить старую фотографию — аккуратно, едва заметно. Сепия превращалась в мягкий цвет. Но старался делать это незаметно, чтобы не пугать маму еще больше.Хотя порой магия сама выбирала выход — будто настаивала на своём способе проявления.
Жизнь текла размеренно. Я попросил Сару научить меня читать. Мне нужно было «легальное» объяснение моей аномальной развитости. Сидеть в каморке и строить геометрические фигуры из коробок было скучно. Я решил явить миру гения.
Мой план был прост: получить магловское образование параллельно с магическим. Я знал, что впереди война. Волдеморт — это не просто злой маг из книги, это угроза, которая может заставить меня спасать мать и бежать из страны. Магический мир тесен и полон шпионов, но затеряться в мире маглов, имея за плечами университетский диплом гораздо проще.
Планов у меня много.
Что касается Северуса Снейпа... я надеюсь стать ему другом. В той, прошлой реальности, он мне импонировал. Его «всегда» — короткое, отчаянное, вечное — задело что-то внутри меня, отозвалось в самой сути. Я хочу попытаться оградить его от дороги, полной потерь.
Но я знаю его характер только по книгам. Упрямство. Гордыня. Боль, превращённая в броню. Нет никакой гарантии, что он захочет даже знать меня.
Хотя кто знает.
Сейчас он всего лишь мой ровесник — трёхлетний мальчик из неблагополучной семьи.
И, возможно, судьба ещё не решила, кем мы станем друг для друга — отражением, соперниками... или спасением.