Строгий режим для сердца//Кадетство//

После утренних занятий столовая казалась оазисом спокойствия. Гул голосов, звон посуды и знакомый запах гречневой каши - здесь можно было на время забыть о строевой подготовке и сложных формулах. По команде прапорщика Кантемирова «Садись!» мы дружно заняли свои места.
— К приёму пищи приступить! — раздалась следующая команда.
— Приятного аппетита! — ответили мы хором, и стол ожил.
Но тишина за нашим столом продержалась недолго. Саша Трофимов, сидевший рядом, уже не мог терпеть.
— Пацаны, слыхали про первый взвод? — бросил он, наклоняясь над тарелкой.
— А чë там? — оживился Сухомлин.
— У них на дискач никто в увал не идёт. — с видом заговорщика сообщил Саша.
Я отложила ложку, с интересом наблюдая за разговором.
— Неужели опять у них «химическая атака»? — встряла я. — В прошлый раз их командир с таким лицом ходил, будто не контрольную по химии писали, а с боевыми отравляющими веществами работали.
Ребята фыркнули. Синицын, не отрываясь от каши, уточнил:
— Опаньки, с чего это вдруг?
— У них была контрольная по химии, пятнадцать двоек. — с профессиональным удовольствием констатировал Трофимов.
— А второй взвод сегодня отмучился. — добавил Илья. — Говорят, задачи какие-то дурацкие.
Я покачала головой, вспомнив их расстроенные лица в коридоре.
— Видела их после урока - идут, словно на похоронах Менделеева. Хотя, если подумать, для них это и есть траур по оценкам.
— Та же фигня будет. — мрачно предрёк Саша.
Нашу оживлённую беседу прервал спокойный голос:
— Ну-ка, что за разговоры?
К нашему столу подошёл Иван Адамыч. Его взгляд упал на заговорщика.
— Трофимов, когда я ем - ты глух и нем.
Саша, на удивление, молчал.
— Суворовец Трофимов, как надо отвечать? — уже строже спросил прапорщик.
— Так я же глух и нем. — с неподражаемой наивностью ответил Саша.
Наш стол содрогнулся от сдавленного смеха. Даже я не удержалась от улыбки.
— И локти убери со стола, умник. — невозмутимо парировал Философ и сделал вид, что уходит.
Едва он отошёл на пару шагов, как Стёпа Перепечко снова подлил масла в огонь.
— А у нас же послезавтра химия. Обидно будет.
— Чего тебе обидно-то, блин? — спросил Сухомлин с добродушной ухмылкой.
— И дискотека пролёт. — простонал Стёпа.
— Куда тебе на дискач, Печка, ты ж с Этикеткой роман крутишь. — не удержался Саша.
Общий смех был ему ответом, но продлился недолго.
— Трофимов, почему локти опять на столе? — Прапорщик, оказалось, никуда не ушёл.
— Товарищ прапорщик, ну ничего не могу с ними поделать. — развёл тот руками.
— Зато я могу. — голос Кантемирова стал опасным и тихим. — На ужин придёшь с двумя учебниками.
— Зачем? — не понял Трофимов.
— Будем учиться, как правильно сидеть за столом по методу Суворова. Во время еды будешь держать учебники под мышками. Каждое падение - наряд вне очереди.
— Товарищ прапорщик, так я же... — начал оправдываться Саша.
— Ещё одно слово, и книги заменим на тарелки. — без тени улыбки заключил Философ. — Продолжить приём пищи.
Когда он ушёл, я покачала головой, глядя на расстроенного Трофимова.
— Ну что, Суворов-горький, теперь твоя энергия будет направлена в научное русло. Держи учебники крепче, а то нарядами засыплет.
Саша только скривился в ответ, а мы принялись доедать обед.
__________________________________________
Послеобеденное солнце щедро заливало плац, превращая уборку территории в не самое приятное, но привычное занятие. Веники мерно шуршали по асфальту, перемешиваясь с неизменными подначками.
— Макар, ну что, обскакал тебя Перепечко. — с ехидцой бросил Трофимов, усердно выметая невидимую пыль прямо перед Максимом.
— Скакалка еще не выросла. — отрезал Макаров, глянув на него.
— Да ладно, Макар, а то я не видел, как у тебя челюсть не отвисла. — подключился Сухомлин, и они с Сашей синхронно фыркнули.
— Вы так вениками махаете, как языками. — парировал Максим, и в его голосе зазвенели стальные нотки.
— Ой-ой, вице-сержант сердится, не к добру это. — с преувеличенной почтительностью заметил Трофимов. — Работаем, братцы.
— Клоун. — тихо, но очень четко произнёс Максим, вонзая веник в очередную кучку листьев.
Я сосредоточенно подметала, стараясь не вовлекаться в их словесную перестрелку, как вдруг сквозь общий шум пробился знакомый голос:
— Олька! Пылеева!
Я обернулась. Сквозь ажурную решетку чугунного забора, отделявшего нашу территорию от остального мира, я увидела Лизку. Моя лучшая подруга, с которой теперь нас разделяли не только этот забор, но и устав.
— Я сейчас. — бросила я ребятам, сунула свой веник в руки удивлённому Максиму и быстрым шагом направилась к ограде.
— Привет, Олька. — Краснова сияла, как всегда. Она протянула руку сквозь прутья решетки, и я на секунду пожала ее тёплые пальцы.
— Чего хотела? — спросила я, оглядываясь, чтобы никто из старших не увидел это несанкционированное общение.
— Да ну, Оль, мы как в тюрьме строгого режима! — возмутилась Лиза, дергая рукой за прутья. — Через забор общаемся! Неужели нельзя выйти на пять минут?
— Сюда не положено, Лиз. — покачала я головой, чувствуя легкий укол стыда от этой формальности. — Ты же знаешь, у нас тут все по уставу. Говори, что случилось.
— Да ничего особенного. — она махнула рукой, но ее глаза сразу заблестели от любопытства. — Просто соскучилась! Рассказывай, как вы тут живёте?
В этот момент я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, я встретилась глазами с Сашей. Он стоял, опершись на веник, и смотрел на нас с Лизой с нескрываемым интересом. Увидев, что я заметила, он смущенно отвернулся и сделал вид, что усердно подметает.
— Ой, а это кто такой интересный? — тут же прошептала Краснова, заметив этот взгляд.
— Какой такой? — сделала я вид, что не поняла.
— Этот блондинчик, что на тебя так смотрел? — спросила Лиза.
— А, так это Саша Трофимов.— я почувствовала, как заливается краской. — Мы просто в одном взводе.
— Ага, конечно, «просто в одном взводе». — протянула Лиза с непоколебимой уверенностью. — Я же вижу, как ты покраснела! И как он на тебя смотрел! Я все поняла. Вы будете парой, я чувствую!
— Лизка, хватит лабуду́ нести! Мы с ним друзья, не больше. — попыталась я возразить, но она уже отскочила от забора, сияя как новогодняя елка.
— Ладно, ладно, Оль, не кипятись. — она засунула руку в карман шорт и достала сложенный вчетверо листок. — Держи, это тебе. Там кое-что важное.
Я взяла записку, чувствуя, как от этой простой бумажки у меня начинают слегка дрожать пальцы.
— Ну всё, не буду тебе мешать, солдатик! — весело крикнула она, делая ручкой. — Пока!
И прежде чем я успела что-то ответить, она развернулась и побежала прочь. Я глубоко вздохнула, сунула записку в карман и поплелась обратно к ребятам.
— Ну что, Пылеева, отрапортуй. — с ухмылкой сказал Сухомлин.— Какие указания от гражданского населения получила?
— Да так, Лизка просто забежала. — пожала я плечами, забирая свой веник у Максима.
В этот момент я неловко повернулась, и облачко пыли, поднятое моим же веником, окутало меня с головы до ног.
— Да ëлки-палки. Вот надо ж было... — я замахала рукой перед лицом, пытаясь разогнать эту мелкую взвесь.
— Смотри-ка! — фыркнул Трофимов. — Пылеева... и в прямом смысле вся в пыли. Прямо ходячее облако.
— Точно! — подхватил Синицын. — С этого дня ты у нас не просто Пылеева, а Пыля. Принято, взвод?
— Принято! — хором ответили ребята.
Я только вздохнула, отряхивая форму. Прозвище было глупым, но в нем чувствовалось что-то свое, почти родное. Даже Максим, обычно такой невозмутимый, усмехнулся. Чуть позже, я отошла в сторону и достала из кармана записку. Сердце необъяснимо забилось чаще. Развернув листок, я узнала аккуратный почерк Лизки:
«Олька, папу переводят в другой город. Мы переезжаем через два дня. Не знаю, когда теперь увидимся...»
Слова расплывались перед глазами. Я прислонилась лбом к прохладной стене здания, пытаясь осознать прочитанное. Лизка... Моя единственная связь с прежней, «гражданской» жизнью. Теперь и этого не будет.
__________________________________________
Кабинет химии был погружен в напряженную тишину, нарушаемую лишь скрипом мела и шелестом страниц. Я сидела, уставившись в учебник, но буквы расплывались перед глазами. Мысли крутились вокруг одного: Лизка уезжает. Сначала родители, теперь она. Ощущение, будто все, что связывало с прежней, нормальной жизнью, рушится, а я остаюсь одна в этом строгом, регламентированном мире.
— Слышь, Оль...
Голос будто доносился сквозь толщу воды.Я не реагировала.
— Оль! Пыля! — настойчивый шепот наконец прорвался сквозь пелену моих мыслей.
Я обернулась. Стёпа смотрел на меня умоляющим взглядом, тыча пальцем в раскрытый учебник.
— Можешь объяснить, что такое валентность? Я тут читал, читал... Слов вроде бы понимаю, а в голове ничего не складывается.
Я вздохнула, с трудом переключаясь.
— Валентность... — механически начала я, вспоминая заученное определение. — Это свойство атома образовывать определенное число химических связей с другими атомами.
Стёпа уставился на меня с таким потерянным видом, будто я только что прочитала ему заклинание на древнекитайском. Его честные глаза выражали полную и безоговорочную капитуляцию перед мудреностью науки.
— Ладно, слушай сюда. — я отодвинула свой учебник и повернулась к нему. — Представь, что атомы - это люди на дискотеке.
Стёпа насторожился, в его глазах зажегся искорка интереса.
— Ну, допустим. — с недоверием протянул он.
— Вот смотри. — я взяла его карандаш и на чистом листе быстро нарисовала кружок с одной палочкой. — Это атом водорода. Он как скромный парень, который может держаться только за одну руку. Его валентность I.
Потом я нарисовала другой кружок с двумя палочками.
— А это кислород. Он более общительный, может взяться сразу за две руки. Его валентность II. И когда они встречаются...
Я быстро соединила два атома водорода с одним кислородом.
— Два «одиночки» - водорода берут «общительного» кислорода за руки, и получается стабильная компания - молекула воды H₂O! Все довольны, все связи заняты.
Стёпа смотрел то на рисунок, то на меня, и по его лицу медленно, но верно расползалось понимание.
— Так... — протянул он, беря у меня карандаш. — То есть, валентность - это сколько «рук» для связи у атома?
— Именно! — я с облегчением кивнула, чувствуя, как на душе становится чуть светлее. Объясняя ему, я сама отвлеклась от гнетущих мыслей. — И химические соединения получаются тогда, когда все «руки» атомов находят себе пару. Ни одной лишней.
— Ого. — прошептал Стёпа, уже с новым интересом вглядываясь в задачи. — А водород всегда за одну руку держится?
— Почти всегда. — подтвердила я.
— Теперь понятно. Спасибо, Оль, ты гений.
Он обернулся к своему учебнику.
— Э, народ. — на пороге стоял Трофимов с видом пророка, несущего великое откровение. — Выбирайте, кто мне памятник будет ставить.
— А ты чё, помирать что-ли собрался? — фыркнул Сухомлин, не отрываясь от конспекта.
— Нет, это вы помирать собрались. — с загадочным видом объявил Саша, закладывая руки за спину и расхаживая перед нашими партами. — А я пришёл вас всех спасти. Вы чё тут, шпоры пишете? Забейте.
— Чего это? Ты что, химика завалил? — спросил Синицын с удивлением.
— Ну, пока ещё нет. — с лёгкой ухмылкой признался Трофимов. — Но зову вместе это сделать.
— Ну, блин, Трофим, заколебал. — с добродушной усмешкой сказал Сухомлин. — Кончай загадками говорить, объясняй нормально.
— Короче, послезавтра у химика день рождения. — выпалил Саша, наконец перестав ходить кругами. — Я только что встретил физика, он собирает со всех преподов по пятьдесят рублей на подарок.
— И что? — пожал плечами Перепечко.
Я, отложив в сторону ручку, с сомнением посмотрела на Сашу. В его тоне чувствовалась афера.
— И в чём, собственно, суть твоего гениального плана по нашему спасению? — спросила я, подпирая подбородок ладонью. — Ты же не предлагаешь нам скинуться, а потом «забыть» отдать деньги?
— Вы что, реально не догоняете? — с преувеличенным разочарованием воскликнул Трофимов. — Хорошо, для тех, кто в бронепоезде, объясняю с подробностями.
__________________________________________
Позже, когда все разошлись по казармам,  я решила пойти к телефону и позвонить Лизе. Пальцы дрожали, пока я набирала знакомый номер.
— Алло? — услышала я ее голос, и в горле встал ком.
— Лиз... это я. Записку получила... это правда? — выдохнула я, едва сдерживая слёзы.
На другом конце провода повисла тяжелая пауза.
— Да, Оль... правда. — ее голос дрогнул. — Отъезжаем послезавтра утром. Кажется... мы сегодня виделись в последний раз.
Мы говорили еще несколько минут, пытаясь сквозь комки в горле сказать самое важное - о нашей дружбе, о совместных воспоминаниях, о том, как будем скучать.
— Прости, что через записку... я просто не смогла бы сказать это вслух. — прошептала Лиза.
— Я понимаю. — ответила я, смахивая предательскую слезу. — Обязательно напиши новый адрес...
— Конечно... пока, Олька.
— Пока, Лиз...
Я еще долго стояла у телефона, не в силах отойти. Казалось, вместе с этим разговором оборвалась последняя ниточка, связывающая меня с прошлой жизнью. Наконец, собрав волю в кулак, я поплелась в казарму. Там царила привычная суматоха. Саша, развалившись на кровати, строчил что-то на листке, временами закатывая глаза к потолку в поисках вдохновения. С ним рядом сидели Синицын, Сухомлин и Стёпа.
Увидев меня, он тут же оживился.
— Оль, ты вовремя! — крикнул он, размахивая листком. — Выручай! Никак не могу придумать рифму к слову «химия».  Есть идеи?
—Ну... как насчет «гордиться буду ими я»? — предложила я.
Трофимов на секунду задумался, а потом щелкнул пальцами.
— Идеально! И искренне, и к месту! Спасибо, ты гений!
Он снова погрузился в свои строчки, а я села на свою кровать, глядя в окно на темнеющее небо.
__________________________________________
Вечерняя самоподготовка тянулась медленно, как патока. Воздух в классе был густым от сосредоточенности и скуки. Рядом Саша, нахмурив лоб, бормотал что-то под нос, вчитываясь в устав.
— «..В увальный по роте обязан никуда не отлучаться из помещения роты без разрешения дежурного по роте. — с трудом вычитывал он, водя пальцем по строке. — Имеет право докладывать дежурному по роте о всех происшествиях в роте, будить личный состав в подъёме, а также ночью в тревоге...
— Подожди, про неисправности пропустил, — перебил его Сухомлин, заглядывая через плечо.
— Какие неисправности? — недоуменно спросил Саша.
— О замеченных неисправностях и нарушениях требований пожарной безопасности принимать меры к их устранению. — процитировал Илья с видом знатока.
— Блин, как это всё выучить? Ни одной рифмы! Не могли что ли в стихах написать, для удобства?
— Не могли. — усмехнулся Сухомлин. — Давай ещё раз, с начала.
Трофимов тяжело вздохнул и посмотрел на меня умоляющим взглядом.
— Оль, объясни, как ты это в голове укладывала? Для меня это тёмный лес.
Я отложила книгу.
— Ладно, слушай. Представь, что ты не увальный, а... ну, скажем, старший в игротеке на ночной смене.
Саша скептически поднял бровь, но промолчал.
— Твоя игротека - это рота. Ты не можешь её покинуть без разрешения главного администратора - дежурного по роте. Уснул кто-то за игровым автоматом? Ты его будишь  это подъём. Объявили ночную эвакуацию из-за замыкания? Это тревога. А если увидел, что проводка дымится или огнетушитель просрочен - это неисправность, и ты должен сначала сообщить, а потом сам попытаться её исправить. Всё очень просто.
На лице Трофимова медпенно проступило понимание.
— Так бы сразу и говорили, что ты старший по игротеке. — проворчал он, но уже с меньшим отчаянием в голосе, снова взявшись за устав.
В этот момент я обернулась и увидела на задней парте возле окна сидели Максим и Стёпа Перепечко. Они поманили меня жестом. Я, извинившись, подошла к ним и облокотилась руками об парту.
— Ольхец, тут дело серьёзное.— таинственно начал Максим, понизив голос. — Нужна твоя помощь.
— В чём дело? — насторожилась я.
— Максиму нужно... э-э-э... достать номер телефона Этикетки. — выпалил Перепечко.
— Кого? — спросила я и посмотрела на него в недоумении.
— То есть Полины Сергеевны. — поправился Стёпа.
Я отшатнулась, как от ужаленной.
— Вы чë с ума сошли?! — прошептала я. — Это вам не какая-то Поленька с дискотеки, а преподаватель! Я вам не буду помогать в этом безумии!
Максим посмотрел на меня с такой мольбой в глазах, что во взгляде читалось отчаяние щенка, оставленного под дождём.
— Оль, я знаю, что это безумие. Но я должен... я просто должен попробовать. Хотя бы один раз. Ты же понимаешь?
Я смотрела на него, на его сжатые кулаки и решимое выражение лица, и внутри у меня всё перевернулось. Это было чистейшее безумие, граничащее с самоубийством. Но в то же время... в этом была какая-то отчаянная, юношеская романтика. Бесполезная, наивная и совершенно безрассудная.
— Ладно. — не веря собственным словам, прошептала я. — Но только номер. И никому ни слова.
Максим так обрадовался,что чуть не подпрыгнул на месте.
— Спасибо! Оль, я тебе вечно благодарен буду!
— План говорите. — потребовала я.
— Её номер должен быть в журнале, в котором оценки ставят. — сказал Стёпа.
— Только как журнал взять если они его с собой таскают? — спросила я задумчиво. — Хотя ладно, что-нибудь придумаем.
__________________________________________