До дна

Дождь лил. Ветер выл. Вода стекала по лицу Вари, по щекам, по губам, смешиваясь со слезами, которых она не позволяла себе. Она стояла под козырьком подъезда, смотрела на него — мокрого, замерзшего, жалкого. И внутри неё всё кипело.

Она не знала, что чувствует. Злость? Боль? Облегчение? Всё сразу. И ничего. Комок в груди, который нельзя было проглотить, нельзя выплюнуть. Он сидел на корточках, прислонившись к стене, и смотрел на неё. Ждал. Как будто она должна была что-то сказать. Как будто он имел право ждать.

Она сделала шаг вперёд. Не к нему — в сторону. Под козырёк. Убрала зонт — мокрый, тяжёлый. Прислонила к стене. Посмотрела на него. Сверху вниз. Холодно. Равнодушно. Как на чужого.

— Зачем ты пришёл? — спросила она. Голос был ровным, без тепла, без дрожи. Как будто она спрашивала, который час.

Семён открыл рот. Хотел ответить. Сказать, что ждал. Что хотел объяснить. Что не мог больше молчать. Но она не дала ему и слова вставить.

— Ты знаешь, сколько я не спала ночей? — спросила она. Голос стал громче. Острее. — Ты знаешь, что такое чувствовать, как люди отводят взгляды, как боятся тебя, как показывают пальцами?

— Варя... — начал он.

— Молчи! — крикнула она. — Ты будешь молчать! Ты умеешь только молчать, Семён. В баре молчал. В переписке молчал. Когда я нуждалась в тебе — молчал. Когда я плакала ночами — молчал. Когда я боялась выйти на улицу — молчал.

Она дышала тяжело, грудь ходила ходуном. Вода стекала с волос, с лица, с рук. Она не замечала.

— Ты уехал, — сказала она. — Ты просто взял и уехал. Сбежал. Как трус. Как мальчишка, который боится отвечать за свои поступки.

— Я не... — попытался он.

— Не смей! — Она шагнула ближе. — Не смей оправдываться. Ты не боролся за нас. Ни дня. Ни часа. Ты просто исчез, а я осталась одна. С этими слухами. С этой болью. С этим страхом.

Семён смотрел на неё снизу вверх. В его глазах была боль. Но Варя не видела. Или не хотела видеть.

— Ты не помог мне, — сказала она тише, но голос всё ещё дрожал от ярости. — Когда весь город обсуждал меня, когда надо мной смеялись, когда я боялась выйти из дома — где ты был? Где ты был, Семён?

Он сжал зубы. Сглотнул. Его голос был тихим, почти неслышным из-за дождя.

— Я ждал тебя у твоего подъезда три часа.

Варя усмехнулась. Горько. Зло.

— Три часа? — переспросила она. — Ты ждал меня три часа под дождём, и я должна тебя благодарить за это? Ты опоздал, Сёма. Ты опоздал на год. На девять месяцев. На все те ночи, когда я не спала. На все те дни, когда я плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

— Я люблю тебя, — сказал он. Тихо. Почему-то спокойно. Как будто эти слова не требовали крика. Как будто они были единственной правдой, которая у него осталась.

Варя замерла.

Внутри неё всё оборвалось. И тут же вспыхнуло с новой силой. Куча эмоций — злость, обида, боль, ярость, горечь, надежда — всё смешалось в один сплошной, жгучий ком. Она не знала, что из них главное. Не знала, какое чувство победит. Но рот открылся сам.

— Любишь? — переспросила она. Голос сорвался на крик, но не на тот, который пугает. На тот, который разрывает душу. — Любишь?! Где ты был, когда я ночами не спала? Где ты был, когда я слушала, как за спиной шепчутся — ведьма, колдовка, сумасшедшая? Где ты был, Семён?!

Сверкнула молния, и громкий раскат грома практически оглушил их. Они оба вздрогнули и Варя замолчала на секунду. Перевела дыхание. Дождь хлестал по лицу, но она не вытиралась.

— Ты выбрал тишину, — сказала она. Уже тише. Уже спокойнее. Но в этом спокойствии было больше боли, чем в крике. — Ты всегда выбирал тишину. А я... я выбираю себя.

Она замолчала. Слова кончились. Или она просто не хотела говорить больше. Не могла. Не было сил.

Семён смотрел на неё. Долго. Внутри него что-то ломалось — он чувствовал это. Костями. Кровью. Каждой клеткой. Он медленно кивнул. Один раз. Не сказал ничего. Потому что слова кончились и у него. Потому что нечего было сказать. Потому что она права.

— Понял, — сказал он тихо.

Он встал. Ноги не слушались, тело затекло, но он встал. Посмотрел на неё в последний раз. Она стояла под козырьком, мокрая, с распущенными волосами, с чёрной линзой, которая блестела даже в темноте. Такая красивая. Такая чужая. Такая недосягаемая.

Он развернулся. Медленно. Как будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий. И пошёл... Не оглядываясь. Спина прямая, плечи расправлены. Но с каждым шагом что-то в нём умирало и она видела это. Или чувствовала.

Шаг — и что-то отваливалось.

Шаг — и что-то затихало.

Шаг — и внутри становилось пусто.

Он уходил. В темноту. В дождь. В никуда.

Она стояла и смотрела ему вслед. Дождь лил. Ветер выл. В голове гудело. Она хотела окликнуть его. Сказать «стой». Сказать «вернись». Сказать «я не это имела в виду». Но голос не слушался. Или слушался, но не её. Тот голос — внутренний, холодный, рассудительный — шептал:

«Правильно. Ты всё правильно сделала. Он ушёл — значит, недостоин. Ты сильная. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Не нужен тебе такой. Не нужен».

Варя сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Смотрела на его удаляющуюся спину. И мысленно — тому голосу, холодному и рассудительному — ответила:

«Почему же тогда так больно?»

Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил.

Она развернулась. Толкнула дверь подъезда. Зашла внутрь. Дождь остался снаружи. Теперь она была в тишине. В сухой, тёплой, гулкой тишине подъезда. Пахло хлоркой, сыростью, старыми стенами.

Она подошла к лифту. Нажала кнопку. Двери открылись. Зашла. Посмотрела на себя в зеркало — мутное, в разводах, но всё же отражающее. На неё смотрела девушка с мокрыми волосами, с чёрной линзой, с красными глазами. Она не плакала. Не позволяла себе. Но глаза были красными.

Лифт поехал вверх. Пятый этаж. Двери открылись. Варя вышла, достала ключи, открыла дверь квартиры. Зашла. Не включала свет. Прошла на кухню, потом в комнату. К окну.

Села на подоконник. Посмотрела вниз.

Двор был пуст. Только дождь. Только лужи. Только мокрый асфальт. И лавочка у его подъезда. На лавочке — фигура. Он. Сидел, сгорбившись, закрыв голову руками. Не двигался. Не прятался от дождя. Просто сидел и смотрел в пол.

Варя смотрела на него. Сжимала подоконник так, что побелели костяшки. Больно. Но она не разжимала пальцы. Физическая боль помогала заглушить ту, другую — которая разрывала грудь изнутри.

И внутри неё боролись два голоса. Один говорил: «Ты победила. Ты выбрала эту битву с гордостью». Другой — тот, который был тише, но честнее — спрашивал: «Почему же тогда ты чувствуешь себя проигравшей?»

Варя не знала ответа. Только сжимала подоконник. Смотрела вниз. И ждала. Сама не зная — чего.

А дождь всё лил. И ветер всё выл. И город NN спал, не зная, что в эту ночь две души разошлись, чтобы никогда не встретиться снова. Или встретиться. Никто не знает.. Может когда то в другой жизни?

Она слезла с подоконника. Задернула шторы. Выключила свет. Легла на диван. Натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

Перед глазами стоял он. Сидел на лавочке, закрыв голову руками. Мокрый. Один. Разбитый.

«Ты всё правильно сделала», — шептал голос.

«Почему же тогда так больно?» — спрашивала она.

Ответа не было.