Усталость
— Я тебя понимаю. Это очень сильно утомляет.
— Я скоро с ума сойду, честное слово!
Семён приобнял её. Варя не сдержалась. Заплакала.
— Всё хорошо, ты справишься, я рядом.
Девушка вскоре успокоилась.
— Сём, я люблю тебя, — сказала она.
— Я тебя тоже люблю. Очень сильно.
— Знаю.
Она сидела, поджав ноги под себя, в его серой футболке — той самой, которую она надела случайно, и которая теперь стала её домашней одеждой. Футболка была слишком большой, сползала с плеча и доходила до колена.
— Слушай, — сказала Варя через минуту, — А ты когда-нибудь думал, что мы слишком быстро начали жить вместе?
Он замер. Вопрос был не из лёгких. Она задавала его не в первый раз — и каждый раз он не знал, что ответить. Потому что правда была сложной.
— Думал, — сказал он наконец.
— И что ты надумал?
— Что если бы мы не начали жить вместе, мы бы сейчас сидели в разных квартирах и не разговаривали.
— Мы и сейчас не разговариваем, — подметила девушка.
— Разговариваем.
Она снова усмехнулась, но на этот раз тише. Он видел, что она ждёт чего-то ещё — не шутки, не отговорки, а настоящего ответа. Того, который она могла бы держать в руках и знать, что это правда.
— Я думал, — сказал он медленно, подбирая слова, — Что если мы не попробуем, то никогда не узнаем. А я не хочу в сорок лет жалеть о том, что не попробовал в двадцать семь
Варя кивнула. Подумала.
— А если не получится? — осторожно спросила она.
— Что значит «не получится»?
— Ну, мы поссоримся. Разбежимся. Ты выкинешь мои вещи, забудешь меня и так далее по списку.
— Я не выкину твои вещи.
— А я выкину твои.
— Не выкинешь. Ты слишком добрая.
— Я не добрая. Я просто ленивая. Тащить всё до мусорки — это два квартала.
Он засмеялся. Она улыбнулась. Но вопрос остался висеть в воздухе — неотвеченный, неразрешённый. Как заноза, которую не вытащишь, но и не замечаешь, пока не надавишь.
— А если серьёзно? — спросила девушка.
— А если серьёзно, — он повернулся к ней, — То я не знаю, получится или нет. Никто не знает. Мы можем сделать всё правильно и всё равно разойтись. А можем всё испортить и остаться вместе навсегда.
— Это звучит не очень обнадёживающе.
— Это звучит честно.
Она посмотрела на него долгим взглядом — тем, которым смотрят, когда пытаются понять, говорит человек правду или просто красивую ложь. Он выдержал этот взгляд. Ему нечего было скрывать.
— Ладно, — сказала Варвара. — Принимается.
— Что принимается?
— Честность.
Девушка вздохнула. Посмотрела на экран телефона и выключила его. В комнате стало тихо — только дождь за окном и их дыхание.
— Я думала о том, — сказала Варя медленно и осторожно, будто пробуя как поступить к диалогу, — Что я не знаю, как долго это продлится. Наше спокойствие. Я не привыкла к спокойствию.
— А к чему ты привыкла?
— К затишью перед бурей. У меня никогда не было тихо. И не может быть.
— Может, — сказал он. — Может быть просто тихо.
— Ты так уверен?
— Нет. Но я хочу в это верить.
Шаманка откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. Ведьмак смотрел на неё — такую уязвимую, такую непохожую на ту, которая выходила на съёмочную площадку и смотрела в камеру с холодным спокойствием. Дома она была другой. Дома она разрешала себе быть слабой. И он был единственным, кто это видел.
— Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — спросил он.
— Что?
— Что ты не притворяешься со мной.
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— А ты притворяешься?
— Иногда.
— Когда?
— Когда говорю, что не устал. Или что мне всё равно, что мы будем смотреть. Или что я не боюсь.
— Чего ты боишься?
Он помолчал. Слова давались тяжело — не потому, что он их не знал, а потому, что боялся произнести вслух.
— Я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен, — произнес Семён.
— А кто мне нужен?
— Я не знаю. Но я боюсь, что это не я.
Варя села ровнее. Посмотрела ему в глаза.
— Ты идиот, — сказала она.
— Знаю.
— Ты единственный, кто мне нужен. Я не знаю, надолго ли, но сейчас — единственный.
— «Сейчас» — это не очень надёжно.
— А что надёжно? Ничего. Даже смерть ненадёжна — можно выжить после клинической.
Он усмехнулся. Она всегда умела превращать серьёзные разговоры в шутку — не потому, что не хотела говорить серьёзно, а потому, что боялась расплакаться. Он знал это.
Варя взяла его за руку. Её пальцы были холодными — она всегда мёрзла, даже весной, когда дома было тепло. Он сжал их, пытаясь согреть.
— Давай не будем бояться, — сказала она.
— Легко сказать.
— А ты попробуй. Хотя бы сегодня.
— Хорошо. Попробую.
Они сидели молча. Дождь за окном то усиливался, то затихал. Где-то на улице сигналила машина — кто-то кого-то не пускал, или кого-то ждал, или просто злился на весь мир. А у них было тихо. И это было странно. Но хорошо.
Через час она встала, чтобы сходить за чаем. Он остался на диване. Смотрел, как она идёт к плите — босиком, в его футболке, с растрёпанными волосами. Она была красивой. Не той красотой, которую показывают по телевизору, а другой — домашней, настоящей, с небольшими синяками под глазами после бессонной ночи.
Он любил её такой. Он любил её всякой.
— Тебе чай с сахаром? — спросила она из кухни.
— Без.
— Молоком?
— Да.
— Ты всегда пьёшь чай с молоком?
— Потому что это вкусно.
— Это странно.
— Это нормально. В Англии все так пьют.
— Мы не в Англии.
Она вернулась с двумя кружками чая, села рядом и протянула ему кружку. Он взял. Чай был горячим, обжигал губы.
Они сидели молча. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова были не нужны. Он смотрел на неё, а она смотрела в окно.
— Как думаешь, — спросила девушка, — Мы когда-нибудь устанем друг от друга?
— Устанем.
— И что тогда?
— Тогда будем отдыхать друг от друга.
— Как?
— Ну, ты поедешь к маме. А я останусь дома.
Она засмеялась. Поставила кружку на стол.
— А если мы устанем навсегда?
— Так не бывает.
— Бывает. Вдруг мы станем чужими? Что тогда? — спросила Варя, осторожно отпивая чай из своей кружки. Она смотрела куда-то в пустоту, пытаясь понять свои мысли.
— Мы не станем чужими.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Просто знаю.
Он сказал это так уверенно, что она поверила. Или захотела поверить.
Шаманка допила чай. Поставила пустую кружку на столик — рядом с его, которая была ещё полной. Они снова сидели молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, а уютным, как старое одеяло.