Crazy Love. +18

* * *
Лилит Даллес.

Тишина в старом доме была густой, уютной, нарушаемой только потрескиванием батареи и скрипом половицы под стулом. Я перечитывала конспект по социологии, вглядываясь в свои же каракули, пытаясь вникнуть в теорию, которая казалась такой же далёкой и абстрактной, как жизнь на Марсе. Главное — не думать. Не думать о нём. Не думать о вчерашнем дне в больнице, о машине, о его долгах, о его губах, его руках... и особенно не думать о той визитке, которая лежала в самом дальнем кармане моей сумки, будто радиоактивный слиток.

Здесь, среди старых книг бабушки и знакомых теней, я чувствовала себя в относительной безопасности. Пусть хлипкой, иллюзорной, но безопасности. Сессия маячила на горизонте спасительным маяком — проблемой, которую можно было решить учебой и упорством, в отличие от всех остальных.

И тут я услышала звук мотора.

Я замерла, карандаш застыл в воздухе. Это был не рёв внедорожника Пэйтона — низкий, мощный, узнаваемый за милю. Этот звук был приглушённее, ровнее, но от этого не менее зловещим. Он подкатил прямо к дому и заглох. Слишком близко. Слишком тихо.

Ледяная игла страха пронзила меня от макушки до пят. Не паникуй, — приказала я себе. Может, соседи, может, кто-то заблудился...

Я вскочила, почти опрокинув стул. Инстинкт кричал одно: темнота. Я метнулась к выключателю у двери, щёлкнула — свет в гостиной погас. Потом на кухне. Дом погрузился в полумрак, освещённый только тусклым уличным фонарём за окном. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо отдавалось в пустых комнатах.

И тогда раздался первый удар в дверь.

Не звонок. Не стук. Удар. Тяжёлый, уверенный, сотрясший старую деревянную раму.

Я прижалась спиной к холодной стене в коридоре, не в силах пошевелиться. Дыхание перехватило.

Второй удар. Громче. Послышался треск древесины.

— Мисс Лилит? — донёсся из-за двери голос. Вежливый, даже почти учтивый, но абсолютно лишённый тепла. Я узнала его. Майло.

Я не ответила. Может, они подумают, что дома никого нет? Глупая, детская надежда.

Третий удар. И этот был решающим. Раздался грохот ломающегося замка, отчаянный скрежет петлей, которые не выдержали напора. Дверь с грохотом влетела внутрь, ударившись о стену и отскочив. В проёме, заливаемом светом фонаря с улицы, чётко вырисовывались две массивные фигуры.

Картер и Майло.

Они вошли без лишней спешки, как хозяева. Майло стряхнул невидимую пылинку с рукава своего безупречного тренча. Картер, массивный, как гора в своей кожаной куртке, оглядел темный коридор медленным, оценивающим взглядом. Его глаза остановились на мне, прижавшейся к стене в тени.

— Вот и наша юная леди, — сказал Майло, и на его губах играла та же ледяная полуулыбка, что и в кофейне. — Мы звонили. Стучали. Но вы, видимо, слишком углубились в учёбу.

Они нависли в тесном пространстве прихожей, заполняя его собой, своим запахом дорогого парфюма, кожи и скрытой угрозы. Воздух стал спёртым, не хватало кислорода. Я хотела крикнуть, но голос застрял где-то в горле комом.

— Мы просто хотели продолжить наш разговор, — продолжил Майло, делая шаг вперёд. Его туфли чётко отстукивали по полу. — Поскольку вы не сочли нужным воспользоваться нашей визиткой, мы решили проявить инициативу. Всё ради вашей же безопасности, конечно.

Картер тем временем молча прошёл дальше в гостиную, его тяжёлые шаги заставили задрожать пол. Он щёлкнул выключателем, и комната снова заполнилась резким светом, выхватив из темноты мой раскрытый учебник, чашку с остывшим чаем, старую фотографию бабушки на камине. Мой маленький, хрупкий мир был грубо вскрыт и выставлен на показ.

Я стояла, обняв себя руками, пытаясь остановить дрожь, которая била меня, как в лихорадке. Они были здесь. В моём доме. А я была одна. И где-то там, в городе, был Пэйтон, который ничего об этом не знал.

— Чего... чего вы хотите? — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал тонко и жалко, как писк мыши.

Майло наклонил голову набок, изучая меня.

— Мы хотим поговорить о вашем молодом человеке, дорогая. О его... необязательности. И о том, как вы можете помочь нам убедить его быть более сговорчивым.

Слово «помочь» прозвучало как самый гнусный яд. Воздух в прихожей, насыщенный их присутствием, стал совершенно негодным для дыхания. Мозг, ошеломлённый страхом, лихорадочно метался, ища выход. Окно. Старое, деревянное, с заклинившей ещё летом форточкой в гостиной, прямо за спиной Картера. Оттуда можно было вывалиться на крышу низкой веранды, а оттуда – в кусты, в темноту.

Это был безумный, отчаянный план. Но это был единственный план.

Я сделала вид, что обмякла, что сдаюсь. Слегка опустила плечи, отвела взгляд в пол, будто обдумывая его слова. Сделала маленький, неуверенный шаг вперёд, к Майло, как бы собираясь что-то сказать.

— Я... я не знаю, о чём вы... — прошептала я, и в этот же миг, всем телом развернувшись на каблуке, рванулась прочь.

Не к двери – она была заблокирована. Я метнулась в сторону гостиной, к тому самому окну, мимо застывшего, как глыба, Картера. Мышцы, скованные страхом, кричали от неожиданного напряжения. Я успела сделать два, от силы три шага. В ушах зашумела кровь, и я уже почти поверила в призрачный шанс.

Но Майло двигался со змеиной быстротой, которой я никак не могла ожидать от его солидной фигуры. Его рука – сильная, как стальной капкан – выстрелила вперёд и впилась мне в предплечье. Боль, острая и жгучая, пронзила руку до кости. Моё тело по инерции рванулось вперёд, но его хватка была абсолютной.

С громким, нечеловеческим от его силы рывком он швырнул меня назад, в сторону прихожей. Я взлетела в воздух, потеряв всякую ориентацию, и всем своим весом ударилась спиной и головой о выступающий угол стены, где коридор поворачивал на кухню.

Мир взорвался ослепительной, белой вспышкой боли. Глухой, костный удар гулко отдался во всём черепе. На секунду я вообще ничего не почувствовала, только оглушительный звон в ушах. Потом боль нахлынула – тупая, разламывающая волна, исходящая из затылка. По коже шеи, под волосами, тут же разлилось теплое, густое, стремительное течение. Кровь.

Я осела на пол, сползая по стене, не в силах удержаться на ногах. В глазах плыло, в висках стучало. Я попыталась поднять руку, дотронуться до затылка, но пальцы наткнулись на мокрые, липкие волосы. Когда я отняла руку, в тусклом свете из гостиной на пальцах блестела тёмная, почти чёрная влага.

Терпение, которое они так неестественно сохраняли, лопнуло. Исчезла даже та фальшивая вежливость. Майло навис надо мной, его лицо, искажённое холодной злобой, было теперь совсем близко.

— Глупая, глупая девочка, – прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая ярость. – Думала, поиграть с нами в кошки-мышки?

Картер, наконец сдвинувшись с места, тяжёлыми шагами подошёл и встал рядом, загораживая свет. Его массивная тень накрыла меня целиком. В его руке что-то блеснуло – не нож, что-то другое, небольшое, металлическое. От этого предмета веяло такой безысходной, бытовой жестокостью, что спазм свел желудок.

Боль в голове пульсировала в такт бешеному стуку сердца, смешиваясь с паническим, животным ужасом.

Белый шум в ушах заглушал все, кроме пульсирующей, раскаленной боли в затылке и струйки крови, медленно сползающей по шее. Мир плыл, распадался на тёмные и светлые пятна. Я видела лишь их силуэты, нависшие надо мной, как скалы перед обвалом.

Пальцы Картера, толстые и грубые, впились мне в плечи. Он даже не потрудился взять меня аккуратно. Просто рывком, одним движением, поднял с пола и прижал к холодной стене. Спина ударилась о штукатурку, выбив из легких остатки воздуха. Он держал меня на весу, мои ноги беспомощно повисли, не касаясь пола. Весь мой вес висел на его руках, впивающихся в мои плечи. Бессилие было абсолютным, унизительным.

И тогда я почувствовала это. Холодное. Твёрдое. Острое. То, что он держал в руке. Это был не нож в привычном понимании. Это было скорее похоже на... толстое шило, или пробойник. Короткий, из матового металла, с рукояткой, обмотанной изолентой. Он прижал его к моему животу, чуть ниже пупка, прямо сквозь тонкую ткань домашних штанов и футболки. Холодок лезвия просочился сквозь ткань и кожу, заставив каждый мускул в животе сжаться в ледяном спазме.

Майло подошёл сзади Картера. Его дыхание коснулось моего уха, и я вздрогнула.

— В последний раз вежливо, милая, — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого еще более чудовищным. — Где Мурмайер? Какие у него планы по нашему долгу? Он что-то готовит? Говори. Или тебе станет... очень, очень плохо. Поверь, ты даже представить не можешь, насколько.

Я зажмурилась. В горле стоял ком. Страх был таким всепоглощающим, что перешел в какую-то странную, пустую тишину. Говорить? Что я могла сказать? Я ничего не знала о его планах. Я знала только о его страхе. О его долге. И о том, что, сказав хоть слово, я предам его. Предам того, кто мучил и защищал, ненавидел и... и что-то еще. Что-то, из-за чего я молчала.

Я медленно покачала головой. Едва заметно. Это было всё, на что я была способна. Ни звука.

Я видела, как взгляд Майло встретился с взглядом Картера над моим плечом. Что-то молчаливое, быстрое, как вспышка, промелькнуло между ними. Решение. Мое молчание было принято за вызов.

Картер даже не изменился в лице. Его глаза, маленькие и плоские, как у свиньи, остались абсолютно пустыми. Он лишь слегка перехватил тот ужасный металлический стержень в руке, чтобы удобнее было держать.

И воткнул его мне в бедро.

Не резко, не с размаху. С отвратительной, методичной, сокрушительной силой. Как будто вбивал гвоздь в сырую доску.

Сначала был только глухой, давящий удар, вминающий плоть. Потом — взрыв. Взрыв такой чистой, невыносимой боли, что мое тело выгнулось в дугу, сорвавшись с его хватки на секунду, но он крепко держал меня у стены. Воздух вырвался из легких не криком, а хриплым, беззвучным воплем. Казалось, что в ногу вонзили раскаленный докрасна прут. Боль была огненной, разрывающей, она заполнила всё сознание, вытеснив даже страх, даже мысль.

Я открыла глаза, не помня, когда закрыла. Видела его руку, всё ещё сжимающую ту рукоятку. Видела, как тёмная, почти алая влага мгновенно проступила сквозь серую ткань моих штанов, расползаясь быстрым, ужасающим пятном.

Картер выдернул стержень обратно. Послышался противный, мокрый звук. Боль стала острее, жгучее, будто теперь в рану залили спирту.

Я повисла на его руках, больше не в силах даже держать голову. Слёзы хлынули сами собой, смешиваясь с кровью на шее. Мир качался, уходя в темноту по краям. Но я всё еще молчала.

Майло наблюдал за этим с холодным, клиническим интересом, как учёный за неудачным экспериментом. И, видимо, мое молчание после такого раздражало его больше, чем сама неуступчивость. Он потерял терпение окончательно.

Без лишних слов, плавным, привычным движением он расстегнул полы своего безупречного тренча и достал оттуда пистолет. Небольшой, матово-чёрный, уродливо-практичный. Он не церемонился. Просто шагнул вплотную и приставил холодный круглый ствол прямо к моему виску, вжимая его в кожу так, что кость заныла.

— Последний шанс, маленькая идиотка, — его голос был теперь лишён даже намёка на какую-либо вежливость. В нём звучала лишь плоская, смертоносная усталость. — Где он? Что он задумал? Один вопрос. Один ответ. Или твои мозги украсят эту убогую стену. Три. Два...

Ствол давил на висок, обещая абсолютную, мгновенную тьму. Страх достиг такого накала, что перешел в странное, ледяное оцепенение. Я чувствовала каждую насечку на рукояти пистолета, видела своим боковым зрением его белый, идеально отутюженный манжет. Где-то в глубине, под пластами ужаса, шевельнулась мысль: Скажи что-нибудь. Любое слово. Любую ложь.

Но губы не слушались. Они были сжаты в тугой, горькой линии. Всё внутри замерло в последнем, немом протесте. Не из храбрости. Нет. Из какого-то оскотинившегося, животного упрямства. Из той же самой глубины, что заставляла меня молчать в больнице, хранить визитку, возвращаться к нему снова и снова.

Я закрыла глаза. Ждала выстрела.

Его не последовало. Вместо этого раздалось короткое, раздраженное дыхание Майло. Ствол оторвался от виска.

— Хватит, — буркнул он Картеру. — Время кончилось. Переходим к убеждению.

Картер, не выпуская меня из железной хватки, развернулся и, не как человека, а как мешок с мокрым песком, швырнул меня через всё пространство комнаты на старый узкий диван-кровать, стоявший у стены. Я ударилась о пружинное основание, и от новой волны боли в бедре и затылке мир на миг потемнел. Я лежала на спине, беспомощная, захлёбываясь рыданиями, которые, наконец, прорвались наружу тихим, безумным воем.

Они оба подошли к кровати. Картер что-то достал из кармана куртки. Блеснуло лезвие – не то шило, что было раньше, а складной нож с толстым, серьёзным клинком. Он щёлкнул им, и звук этот был ледяным и окончательным.

Он не стал связывать меня. Зачем? Я и так не могла пошевелиться. Боль и страх парализовали. Его тяжёлая ладонь придавила мою грудь, пригвоздив к матрасу. Другая рука с ножом скользнула к горловине моей футболки.

Я чувствовала, как ткань сопротивляется натяжению, а потом – резкий, отрывистый звук разрыва. Холодный воздух комнаты коснулся кожи груди и живота. Он методично, без всякой спешки, разрезал футболку сверху донизу, а затем стащил её с меня вместе с бюстгальтером, который расстегнул тем же ножом одним движением. Потом принялся за штаны. Ткань, пропитанная кровью от раны на бедре, с лёгким чавкающим звуком расступилась перед лезвием.

Через минуту на мне остались только простые хлопковые трусики, уже запачканные кровью и грязью с пола. Я лежала обнажённая, дрожащая, истекающая кровью из раны на бедре, под пристальными, бездушными взглядами двух мужчин. Стыд был такой жгучий, что на мгновение даже перебил физическую боль. Это было хуже, чем всё, что делал Пэйтон. В тысячу раз хуже.

Картер переглянулся с Майло. Тот кивнул, отойдя немного, чтобы лучше видеть.

И тогда Картер приставил остриё ножа к коже чуть ниже моей ключицы. Он не давил сильно. Просто положил лезвие, холодное и острое.

— Раз уж не хочешь говорить... — прошипел Майло, глядя на меня сверху вниз.

И Картер начал резать.

Это не было ударом. Это было медленное, невероятно точное, невыносимо болезненное проведение лезвия по живому телу. Я закричала. Наконец закричала — долгим, пронзительным, раздирающим горло визгом, в котором было всё: невыносимая боль, животный ужас, полная беспомощность. Он выводил на моей коже буквы. Я чувствовала, как расходится плоть, как сочится новая кровь, горячая и липкая. Он начал с груди, чуть выше сердца. Потом перешёл на живот, на бок, на внутреннюю поверхность бедра, рядом с той самой колотой раной.

Каждая буква была пыткой. Каждое движение лезвия — холодным, методичным актом уничтожения. Боль была острой, жгучей, совершенно иной, чем тупая агония от удара в бедро. Это была боль осознанного, художественного причинения страданий. Я извивалась, пыталась вырваться, но его рука на моей груди была неподвижна, как гранитная плита. Мои крики становились хриплыми, переходя в истеричные всхлипы. Я видела своё тело, покрывающееся этими кровавыми, уродливыми надписями, и понимала, что это уже навсегда. Что я испорчена, изувечена, отмечена ими так, как не мог отметить даже Пэйтон всей своей жестокостью.