13.
* * *
Глубокой ночью я проснулась не от звука, а от леденящего чувства чужого присутствия. Воздух в моей крошечной гостиной-спальне сгустился, стал тяжелым, чужим. Я не помнила, закрывала ли дверь — после возвращения с парковки, дрожа и плача, я, кажется, просто рухнула в постель.
Я затаила дыхание, пытаясь выдавить из себя хотя бы звук. Потом, медленно, как приговоренная, стала подниматься с дивана. Холодный пол обжег босые ступни.
Я не успела сделать и шага.
Из темноты у стены метнулась тень. Сильные, железные руки схватили меня сзади, одна — под грудь, сжимая так, что захватило дух, другая — за бедра. Меня подняли в воздух и с силой швырнули обратно на матрас. Удар о пружины вырвал из горла короткий, перепуганный визг.
Но он был тут же задавлен. Его тело, тяжелое и неумолимое, обрушилось на меня сверху, пригвоздив к постели всем весом. Его ладонь грубо вдавилась мне в рот, пальцы впились в щеки, заставляя меня чувствовать вкус его кожи — холодной, с легким оттенком табака и ночного воздуха. Я задыхалась, пытаясь вывернуться, но его коленом он раздвинул мои ноги и уселся между ними, полностью контролируя моё тело.
— М..ммф! — булькало у меня в горле под его рукой. Слезы хлынули ручьём. — Отпусти...
Он не ответил. Он даже не смотрел мне в лицо. Его глаза скользили по моему телу, одетому только в тонкую футболку и трусики, с таким холодным, оценивающим взглядом, будто рассматривал товар. Потом он одной рукой зажал оба моих запястья выше головы, придавив их к матрасу, а другой полез в карман темных брюк.
Он достал не оружие. Тонкий, но прочный нейлоновый шнур. Мое сердце упало в пятки, уступая место леденящему, животному ужасу.
— Нет... нет, Пэйтон, пожалуйста... — залепетала я, когда он ослабил хватку на моем рту, но он тут же вдавил в меня колено сильнее, заставив взвыть от боли. — Что ты делаешь? Зачем?!
Он проигнорировал. Его движения были быстрыми, точными, лишенными эмоций. Он обмотал шнур вокруг моих запястьев, затягивая тугие петли, которые впивались в кожу. Потом перекинул конец через спинку дивана и привязал его там, намертво, оставив мои руки вытянутыми и полностью обездвиженными над головой.
— Пожалуйста... — рыдала я, но он уже занялся моими лодыжками.
Он грубо схватил их, развел в стороны и начал привязывать к ножкам дивана тем же шнуром. Каждый узел затягивался с такой силой, что казалось, кости трещат. Я была растянута, обнажена и абсолютно беспомощна. Холодный воздух комнаты гулял по моей коже, покрывая её мурашками ужаса.
Только тогда он поднял на меня глаза. В полутьме они были черными, пустыми дырами.
— За машину? — прошипел я, отчаянно пытаясь найти причину. — Я не хотела! Я была на эмоциях, я...
— Молчи, — его голос был тихим, но прорезал ночь, как лезвие.
Он наклонился, и его губы коснулись моего уха в холодном, влажном прикосновении.
— Ты думала, что можешь ревновать? — он прошептал, и в его голосе зазвучала отвратительная, похабная усмешка. — Думала, что можешь что-то чувствовать ко мне? Я тебе сейчас покажу, что ты можешь чувствовать.
Его рука скользнула под мою футболку. Его пальцы, холодные и грубые, впились в грудь, сжимая её с такой силой, что я вскрикнула. Потом он рванул ткань вниз, обнажая её. Холодный воздух ударил по коже, но его прикосновения были хуже.
— Только это, — бормотал он, его другая рука рванула вниз, к трусикам, и тонкая ткань порвалась с неприличным звуком. — Только боль. Только страх.
Он же, не стал раздеваться полностью. Просто расстегнул ширинку, освободив себя. Он был возбужден — жестко, агрессивно.
Он вошёл в меня одним резким, разрывающим толчком. Боль, острая и огненная, вырвала из меня душераздирающий крик, который тут же был задавлен его ладонью, снова прижатой к моему рту. Он начал двигаться. Глубоко, грубо, с такой силой, что диван скрипел под нами.
— Видишь? — он хрипел мне в ухо, его дыхание было горячим и прерывистым. — Вот что ты можешь чувствовать. Только это. Боль, когда я тебя беру. Унижение, когда я тебя использую. И благодарность, что я вообще обращаю на тебя внимание. Больше ничего.
Он ускорился, его движения стали ещё более безжалостными. Я плакала, захлебываясь слезами и его ладонью, моё тело отчаянно сопротивлялось боли, но было бессильно против его силы и веревок. Он довёл себя до конца с низким, животным рыком, изливаясь в меня, а затем просто выскользнул.
Он отстранился, поправил одежду, его дыхание быстро выровнялось. Он посмотрел на меня — связанную, изнасилованную, покрытую слезами и его спермой.
И вместо того чтобы уйти, он повернулся и направился на мою крошечную кухню. Я слышала, как открывается ящик, звякают столовые приборы. Сердце замерло в новой, ледяной панике. Что он задумал теперь?
Он вернулся. В его руке блеснуло лезвие большого кухонного ножа. Отражение уличного света скользнуло по стали, и мне показалось, что я сейчас умру.
Но он подошел не ко мне, а к спинке дивана, где были завязаны узлы. Острием ножа он поддел веревку у моих запястий. Резкий, сухой звук разрезаемого нейлона прозвучал в тишине. Он провел лезвием вдоль веревки, освобождая одну руку, потом другую. Его движения были неторопливыми, точными. Потом он перешел к моим лодыжкам, разрезая путы там.
Все это время его взгляд скользил по моему телу. Жадный, животный, снова наполняющийся темным, ненасытным голодом. Он смотрел на синяки от веревок, на следы своих рук на моей коже, на то, как моя грудь поднимается от прерывистых рыданий.
Когда последняя веревка отпала, он отбросил нож в сторону. Он схватил меня за плечи и грубо перевернул на живот. Я уткнулась лицом в подушку, всё ещё пахнущую им. Прежде чем я успела сообразить что-либо, по моей оголённой ягодице с силой опустилась его ладонь. Удар был не шлепком, а жестоким, звонким хлопком, от которого по коже разлилось жгучее тепло, а из моего горла вырвался слабый, захлёбывающийся вскрик.
— Мягкая, — прозвучал его голос над моей головой, хриплый и насмешливый.
Потом я почувствовала холодное прикосновение металла. Он провел лезвием того же ножа по моей коже, от поясницы вниз, к ягодицам. Холод стали заставил меня задрожать всем телом. Лезвие не резало. Оно скользило. Жестоко, медленно, с отвратительным, похотливым намерением. Оно обвело контур, потом снова легло между ягодиц, и острие, холодное и острое, коснулось самого интимного, нетронутого места.
Я замерла в леденящем ужасе. Слёзы текли в подушку. Это было за гранью. Это было чудовищно.
— Н-нет... — выдавила я, молясь, чтобы это был кошмар. — Пэйтон... нет... пожалуйста... не там...
— Заткнись, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала та похабная, садистская нотка. — Я решаю, где и чем тебя трахать.— Острие надавило сильнее, вызывая невыразимый, леденящий ужас от возможного проникновения. — Это – лишь начало. Я могу зайти так глубоко, что ты забудешь, как дышать. Или... — он отвёл нож, и я услышала звук расстёгивающейся ширинки.
Его руки грубо раздвинули мои ягодицы. Я почувствовала прикосновение его члена, всё ещё влажного и твёрдого, к тому же запретному месту.
— Расслабься, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло мою спину.
И он начал входить. Медленно, с непреодолимой силой, в то тесное, неподготовленное место. Боль была нечеловеческой. Острой, разрывающей, всепоглощающей. Я закричала, но крик застрял в подушке. Мир сузился до этого невыносимого ощущения насильственного вторжения, до его тяжелого дыхания у меня над ухом, до чувства полного, окончательного разрушения не только тела, но и последних остатков чего-то человеческого внутри меня.
И тогда он начал двигаться. Не просто оставаться внутри. Двигаться.
Первый толчок заставил меня выть — дико, бессвязно, в подушку, которую я уже промочила слезами и слюной. Боль вспыхнула с новой силой, разливаясь по всему низу живота, впиваясь в позвоночник.
— Стой... пожалуйста... — вырвался у меня хриплый, прерывистый шепот, больше инстинктивный, чем осознанный. — Больно... мне так больно...
Он проигнорировал. Его движения стали ритмичными. Медленными, но неумолимыми. Каждое проникновение было точным, глубоким, выжимающим из меня новые, хриплые звуки, больше похожие на предсмертные хрипы, чем на человеческий голос.
— Пэйтон... умоляю... остановись... — я пыталась говорить, но слова путались, растворяясь в рыданиях. — Не могу... я не могу... ты меня разрываешь...
Он лишь пригвоздил меня к постели сильнее, одной рукой вцепившись мне в шею, прижимая лицо к матрасу, а другой схватив за бедро, чтобы контролировать каждый сантиметр. Его темп начал нарастать. Медленные, раздирающие толчки сменились более быстрыми, ещё более безжалостными. Теперь это было не просто проникновение. Это было долбление. Жестокое, методичное, направленное на то, чтобы не оставить ни одного уголка внутри меня нетронутым, не затронутым этой болью.
— Нет! Нет-нет-нет! — закричала я, когда он вошёл особенно глубоко, и мир на секунду побелел от невыносимого ощущения. Слёзы лились ручьём, я задыхалась, моё тело судорожно сжималось, пытаясь вытолкнуть его, но это было безнадёжно. — Хватит! Пожалуйста, хватит! Я всё поняла! Всё! Остановись!
Но мои мольбы были для него лишь фоном. Шумом. Ещё одним доказательством его абсолютной власти. Он дышал всё тяжелее, его движения становились резче, порывистей, теряя последние остатки ритма, превращаясь в животное, хищное соитие, где единственной целью было причинить максимальную боль и утвердить своё господство самым унизительным способом.
— Больше не смей... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово сопровождалось новым, сокрушительным толчком. — Чувствовать ко мне что-то.
Боль достигла такого апогея, что перестала быть просто болью. Она стала средой, в которой я существовала. Мыслей не было. Было только это невыносимое, разрывающее ощущение и его тело, сотрясающее моё с каждым толчком. Я уже не плакала. Я просто издавала тихие, хриплые звуки на выдохе, когда он входил особенно глубоко.
И тогда я почувствовала изменение. Внутри меня, в самой глубине этого ада, его член начал пульсировать. Часто, сильно, готовясь к финалу. Облегчение, дикое и мимолётное, мелькнуло где-то на краю сознания. Сейчас закончится. Сейчас эта пытка прекратится.
Но он не закончил внутри.
С хриплым, звериным рыком он вынул себя из меня одним резким движением. Боль, сменившаяся на секунду пустотой, тут же вернулась с новой, жгучей силой. Прежде чем я успела понять что-либо, его сильные руки перевернули меня на спину, а потом грубо стащили с дивана на колени на холодный пол.
Я стояла на четвереньках, дрожа всем телом, голова бессильно опущена. Из меня что-то текло, смешиваясь с его семенем и, возможно, кровью. Я чувствовала себя разбитой, опустошённой, куском плоти.
И тогда я почувствовала прикосновение. Горячее, влажное, пульсирующее. Он поднёс свой член к моему лицу. Головка коснулась моих сжатых, дрожащих губ.
— Открой, — прозвучал его приказ. Голос был хриплым, но абсолютно властным.
Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Я не хотела. Я не могла. Но моё тело, уже сломленное и подчинённое, действовало на автопилоте. Мои губы разжались в жалкой, беспомощной пародии на покорность.
Он не стал ждать. Он не стал входить. Он просто придвинулся ближе, и я почувствовала, как его пульсация становится всё чаще, всё интенсивнее прямо у моего рта.
Через считанные секунды горячие, густые струи ударили мне в лицо. В губы, в щёки, на веки, в волосы. Я застыла, не в силах пошевелиться, принимая эту последнюю, самую похабную и унизительную часть наказания.
Он издал короткий, удовлетворённый выдох, когда последние спазмы прошли, и отступил. Я осталась сидеть на коленях, с его семенем, стекающим по моему лицу, смешиваясь со слезами.
* * *
Спустя несколько дней после той ночи я пыталась вернуться к подобию нормальности. Учеба казалась невозможной, поэтому я вышла на смену в кофейню.
Смена закончилась поздно. Улицы были пустынны и подёрнуты ледяной изморозью. Я, уже в пальто и с огромным шарфом, почти полностью скрывавшим лицо, гасила свет на кухне и собиралась выйти через чёрный ход, как вдруг услышала звонок колокольчика над входной дверью.
«Закрыто», — хотела крикнуть я, обернувшись, но слова застряли в горле.
Вошли двое мужчин. Не студенты. Не ребята из нашего круга. Взрослые. Оба в тёмных, дорогих, но небрежных пальто, с лицами, на которых жизнь оставила не морщины, а что-то вроде стальной патины. Они не спеша оглядели пустое кафе, и их взгляд, холодный и методичный, остановился на мне. На моей замершей фигуре у барной стойки.
Они двинулись ко мне. Не агрессивно, но неотвратимо. И остановились в нескольких шагах, встав так, что невольно перекрыли путь и к выходу, и вглубь помещения. Воздух в кафе, ещё секунду назад тёплый и сонный, стал густым и колючим.
Один из них, постарше, с сединой на висках и пустыми глазами, качнул головой в мою сторону.
— Знаешь Пэйтона? — спросил он. Голос был ровным, без угрозы, но в нём была такая же сталь, как и во взгляде.
Мой инстинкт выживания, заточенный за последние месяцы, сработал мгновенно. Что-то здесь было не так. Это были не друзья. Не его «коллеги» по сомнительным делам. Это было что-то другое. Что-то опасное для него.
Я заставила себя пожать плечами, стараясь, чтобы голос звучал естественно и с лёгкой долей безразличия.
— Видела пару раз в университете. Мы не общались.
Мужчины переглянулись. Молчаливый диалог, полный недоверия и оценки. Они смотрели на меня — на моё бледное лицо, наполовину скрытое шарфом, на простую, дешёвую одежду работницы кафе. Я видела, как они ищут ложь, но моя история звучала правдоподобно. Я была никем. Простой студенткой, подрабатывающей в забегаловке.
Тот, что помоложе, с жёстким, как камень, подбородком, заговорил:
— Он задолжал нам. Крупную сумму. Исчез. Если он появится — если увидишь его — ты сразу же позвонишь. Поняла? Не геройствуй. Просто позвонишь и скажешь, где он.
Он протянул мне небольшую, глянцевую визитку. На ней не было имён. Только номер телефона, набранный жирным чёрным шрифтом.
Я молча взяла её. Бумага была холодной и гладкой. Не глядя на них, я сунула визитку в карман своего пальто, рядом с ключами от опустевшего дома, который мне нужно было покинуть завтра.
— Хорошо, — тихо сказала я, глядя куда-то мимо них, на тёмную улицу за стеклом.
Они постояли ещё мгновение, изучая меня в последний раз, как будто пытаясь запомнить, а потом развернулись и вышли так же тихо, как и вошли. Колокольчик звякнул ещё раз.
Я стояла неподвижно, пока звук их шагов не растворился в ночной тишине. Потом медленно выдохнула, и моё тело задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.
Морозный воздух очищал голову, но не мог развеять тяжёлый осадок страха. Я шла домой, засунув руки глубоко в карманы, и пальцы натыкались на тот гладкий, холодный прямоугольник визитки. Мысли кружились, как снежинки в свете уличных фонарей.
Я могла избавиться от него. Позвонить. Сказать, где он. Эти люди выглядели так, будто могли стереть его с лица земли. Один звонок — и мои кошмары могли закончиться. Вся боль, унижение, этот парализующий страх — всё могло испариться.
Но что-то внутри, какая-то извращённая, самоубийственная пружина, не давала мне даже вытащить телефон.
Я поднялась по скрипучим ступеням к своему дому, чувствуя себя ещё более измотанной, чем после самой долгой смены. Ключ повернулся в замке, я толкнула дверь.
И замерла.
Воздух в комнате был другим. Гуще. Тяжелее. Пахло не пылью и одиночеством, а его кожей, его одеждой, его присутствием.
Он сидел на моём диване. В темноте. И, он даже не взглянул на меня, когда я вошла.
Сердце провалилось в ледяную бездну, сменив страх перед незнакомцами на знакомый, всепоглощающий ужас перед ним.
— Что... что ты здесь делаешь? — выдавила я, мой голос прозвучал хрипло в тишине.
Он медленно повернул голову. Его лицо в тенях было непроницаемой маской.
— Переночую, — сказал он просто, как будто объявлял прогноз погоды.
— Нет, — прошептала я, и это было не бунтом, а слабой, автоматической попыткой отстоять последние сантиметры личного пространства. — Ты не можешь. Это мой дом.
Но он уже не слушал меня.
Без возражений, без просьб, он скинул с себя тяжёлую куртку, бросив её на моё единственное кресло. Потом потянул за подол чёрной футболки, стянул её через голову, и я увидела знакомый, рельефный торс при свете лампы. Снял ботинки, носки. Остался только в простых чёрных брюках, которые сидели на нём так низко на бёдрах, что были видны тени мышц паха.
Он подошёл к дивану-кровати — моей кровати — и лёг. Не посередине. У самой стены, оставив снаружи достаточно места для второго человека. Он закинул руки за голову, и его поза была на удивление расслабленной. Но его глаза, тёмные и неотрывные, были прикованы ко мне.
Воздух в комнате гудел от напряжения. Протестовать? Сказать «нет»? После всего? Слова застряли в горле комом бессилия. Он уже всё решил. Он был здесь, полураздетый на моей постели, и его присутствие заполняло собой всё пространство, оставляя мне только одну роль — ту, которую он назначил.
Я повернулась и, чувствуя его взгляд на своей спине, словно физическое прикосновение, пошла в прихожую. Мои руки дрожали, когда я вешала своё мокрое пальто на крючок. Потом я зашла в ванную и закрыла дверь, не запирая её.
В маленьком, тускло освещённом пространстве я сняла холодную одежду. Я быстро вытерлась полотенцем, дрожа больше не от холода, а от внутренней бури. Надела самые простые, самые невзрачные вещи, какие нашла — старые мягкие спортивные штаны и просторную футболку. Завернулась в них, как в доспехи, хотя знала, что они не защитят.
Я вышла. Он всё так же лежал, не шелохнувшись. Его взгляд скользнул по мне — по мешковатой футболке, по штанам, по моим босым ногам. Я видела, как его глаза чуть сузились, а язык медленно, оценивающе, провёл по нижней губе. Жест был откровенным, голодным, и он не пытался его скрыть. Потом он придвинулся к стене ещё сильнее, почти вжавшись в неё, освобождая место.
Я подошла к краю дивана. Сердце колотилось где-то в горле. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я убежала, спряталась, сделала что угодно, только не это. Но куда? И что потом?
Я легла. Осторожно, стараясь не коснуться его. Я повернулась к нему спиной, поджав колени, пытаясь занять как можно меньше места, стать как можно меньше. Между нашими телами оставалось несколько сантиметров, но расстояние казалось бесконечной и в то же время ничтожной пропастью. Я чувствовала исходящее от него тепло. Чувствовала запах — его кожи, его шампуня, чего-то ещё, глубокого и мужского. От этого запаха сводило живот.
Я лежала неподвижно, затаив дыхание, слушая собственное бешеное сердцебиение. Я ждала, что его рука опустится на меня. Что он перевернёт меня к себе. Что начнётся то, чего я боялась больше всего.
Но ничего не происходило. Только его ровное, спокойное дыхание у меня за спиной. И этот тяжёлый, всевидящий взгляд, который, я знала, был прикован к моей спине, к изгибу талии под футболкой, к оголённой щиколотке.
— Страшно? — его голос прозвучал в тишине внезапно, тихо, но так чётко, что я вздрогнула всем телом.
Вопрос был простым. Прямым. Он не спрашивал «чего ты боишься». Он спрашивал о самом факте. И врать не имело смысла. Он бы почувствовал ложь в напряжении моих мышц, в задержке дыхания.
— Да, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хриплым шёпотом прямо в подушку.
Он не ответил сразу. Я чувствовала, как его взгляд сместился, будто он кивнул про себя, удовлетворившись ответом.
— Почему? — последовал следующий вопрос.
Я замерла. «Почему?» Из-за всего. Из-за его рук. Из-за его слов. Из-за дня в лесу. Из-за его взгляда. Из-за того, что он сейчас здесь, в моей постели, и я не могу пошевелиться.
— Потому что ты здесь, — сказала я правду, самую простую и самую сложную одновременно.
— А если бы я не был здесь? — его голос был всё так же ровным. — Было бы не страшно?
Я подумала о пустой квартире, о своём одиночестве, о тех двоих мужчинах. Одиночество теперь тоже было страшно. Но по-другому.
— По-другому, — прошептала я.
— Как по-другому? — он не давал передышки. Каждый вопрос вбивал меня глубже в матрас, лишая возможности укрыться даже в мыслях.
— Тише. Холоднее. — Я пыталась найти слова. — Как будто ждёшь, что дверь откроется. А сейчас... она уже открыта.
Он снова помолчал. Я слышала его ровное дыхание у себя за спиной.
— Тебе страшнее, когда я делаю тебе больно, или когда я просто смотрю? — его вопрос был как удар скальпелем, холодным и точным.
Это застало меня врасплох. Я никогда не думала об этом. Боль была очевидна. А этот взгляд... этот всевидящий, владеющий взгляд... он проникал глубже.
— Когда... смотришь, — выдавила я, и сама удивилась своей искренности.
— Почему? — снова это слово.
— Потому что... я не знаю, что будет дальше. Когда больно — я знаю. Это... конец. А когда смотришь... это начало. Всегда начало чего-то.
Его рука, лежавшая, казалось, без движения, вдруг легла мне на талию. Не грубо. Просто положила ладонь поверх футболки. От прикосновения я вздрогнула, но не отпрянула — некуда было отпрянуть.
— Тебе нравится, когда я трогаю тебя? — его голос прозвучал прямо у моего уха, он придвинулся ближе. Его дыхание коснулось моей шеи.
— Нет, — ответила я сразу, автоматически.
— Лжешь, — мягко парировал он. Его пальцы слегка пошевелились, едва заметно сжав ткань и плоть под ней. — Скажи мне правду, Лилит.
Вопрос был жестоким и беспощадным. Он бил в самое больное место — в то противоречие, которое разрывало меня изнутри.
— Я не знаю... — прошептала я, и в голосе прозвучали слёзы. — Мне... мне нравилось, — прошептала я, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как его рука всё ещё лежит на моей талии, неподвижная. — Тогда. В домике у бабушки. Ты был... другим. Смотрел на меня не так. Трогал... и это не было больно. Это было... я не знаю. А потом... — голос мой сорвался. — Потом всё снова стало как раньше. Хуже.
Я повернула голову, хотя не видела его лица, только чувствовала его присутствие сантиметрах от своей спины.
— Я совсем тебя не понимаю, — выдохнула я, и в этом выдохе была вся моя усталость, всё смятение. — Один день ты даже не смотришь в мою сторону. Проводишь время с... с Райли, с кем угодно. А в другой... в другой ты не отпускаешь меня ни на шаг. Ты самовольно входишь в мой дом, являешься ночью... делаешь больно. Я не знаю, что ждать. Я не знаю, какой ты проснётся завтра. Тот... или этот.
Я замолчала, дав словам раствориться в темноте. Его рука не убралась. Он не засмеялся. Не набросился. Была только тишина, нарушаемая нашим дыханием.
Она длилась так долго, что я уже решила, что он просто проигнорирует мою тираду. Что это было очередной моей глупостью, на которую он не станет тратить время.
Но потом он заговорил. И его голос... он был другим. Не тем ровным, ледяным, который я знала. Он был приглушённым. С хрипотцой. Словно слова давались ему с трудом, продираясь сквозь какую-то внутреннюю преграду.
— Я не могу, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. Пауза. — Контролировать себя. Рядом с тобой.
Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из всего, что я о нём знала, что я на секунду перестала дышать. Всё моё смятение, весь страх сжались в тугой комок, уступив место чистой, оглушающей растерянности.
И тогда, не думая, уставшая от этой бесконечной игры, от этой неопределённости, от его двойственности, которая сводила меня с ума, я ответила. Мои слова вышли тихими, плоскими, полными горечи:
— Ты никогда и не пытался.