Боевая тактика

Тим ворвался в комнату в ту же секунду, когда Эдвард, охваченный паникой, пытался подхватить обмякшее тело сестры. Эмили не сопротивлялась - она была похожа на фарфоровую куклу, у которой перерезали нити. Голова беспомощно откинулась назад, бледные губы были приоткрыты, а глаза еще недавно полные ледяного безразличия, теперь были полузакрыты.
- Эмили солнце мое, Эмили, посмотри на меня! - голос Эдварда сорвался на крик. Он тряс её за плечи, но она не реагировала.
Тим увидев перед собой картину, был растерян, и испуган до ужаса. Он лишь смотрел на них, боясь даже пошевелиться - Брат.. чо мне делать..
- БЛЯТЬ, ДОЛБОЕБ ВОДУ НЕСИ
Тим вздрогнул, словно от пощечины. Окрик Эдварда вырвал его из оцепенения, и он, спотыкаясь о ковер, бросился в ванную. Грохот перевернутого стакана, шум воды - и вот Тим уже летит обратно, расплескивая ледяную воду прямо на пол. Но не успев он добежать, из комнаты вышел Эдвард, на руках которого была Эмили. - Тим за старшего. - Сказав это, он выхватил с тумбы ключи и направился к машине. Тиму совсем не хотелось оставаться дома. Он боялся за сестру, он винил себя во всем. Как он мог терпеть Эвелин, почему он не признался раньше. Почему он просто наблюдал за тем, как она страдала. Он погубил ее..., погубил свою сестру своим вязким страхом. Слезы текли с его глаз, как ручьи, не замечая ничего. Часы тянулись бесконечной чередой. Дом Брайсов был полностью охвачен тьмой и грустью, которая жалко вызывала лишь тяжёлую тишину.
Она лежала в каждой комнате, пряталась в углах, скрипела половицами под редкими шагами. Воздух стал густым, будто им невозможно было дышать. Даже стены, казалось, впитали в себя боль, не выпуская её наружу.
Он сидел, не двигаясь, сжимая пальцы до побелевших костяшек. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же, снова и снова. Ничто уже не имело значения - ни время, ни слова, ни сам мир за пределами этого дома.
И только тишина... давила всё сильнее. Но спустя 4 часа, в час ночи, дверь в прихожую открылась.
На пороге стоял Эдвард. Он выглядел так, будто за эти четыре часа постарел на десять лет. Рубашка помята, волосы в беспорядке, а лицо - серая маска измождения. В руках он сжимал пакет с какими-то вещами Эмили, которые, видимо, пришлось забрать из больницы.
- Что.. с ней...?, Брат..., ей очень плохо...?
- Тим, иди спи...
- Брат... Пожалуйста ответь... Как она?
- Тим иди спать. - уже твердо ответил тот. Твердость в голосе Эдварда не была привычной - это была глухая, непробиваемая стена, за которой старший брат пытался спрятать собственную ненависть к себе.
- Я не смогу уснуть, - прошептал Тим, чувствуя, как по щекам снова ползут горячие слезы. - Как ты не понимаешь? Я вижу её перед глазами... Как она с надеждой смотрела на меня..., как просила о помощи и поддержке.
Эдвард не ответил. Он начал медленно снимать ботинки, его движения были механическими, тяжелыми. Пакет с вещами Эмили он поставил на комод так бережно, будто там лежало хрупкое стекло, а не её поношенная толстовка.
- У неё истощение, Тим, - наконец выдавил он, не оборачиваясь. Голос треснул, обнажая страшную, первобытную боль. - Врачи сказали... крайняя степень. Организм просто отключил сознание, чтобы не тратить последние силы. Она в коме, Тим. Не в глубокой, но в коме.
Тим охнул, хватаясь за стену. Холл поплыл перед глазами.
- В коме?.. Но... врачи ведь помогут?
- Помогут, - Эдвард резко обернулся, и Тим ужаснулся. Глаза брата были красными, воспаленными, в них горел огонь самоненависти. - Прокапают глюкозу, и востоновят какой то баланс. Это легко. Но знаешь, что они сказали на самом деле? Они сказали, что её мозг не поврежден физически. Она просто... не хочет просыпаться. Она ушла туда, где её не бьют по лицу за разбитые кружки. Где её не предают те, кому она верила. - Эдвард усмехнулся, но в тёмной комнате, освещённой холодными лучами луны, были видны его слёзы - они застыли, словно на игле, не решаясь сорваться.
Он отвернул лицо, будто прячась не от света, а от самого себя. Губы дрогнули, но ни звука не сорвалось. Всё, что осталось внутри, сжалось в тугой ком, не давая ни выдохнуть, ни закричать.
Эдвард стоял неподвижно, и в этой тишине слышно было только его прерывистое, тяжелое дыхание. Тим смотрел на брата и не узнавал его. Тот лейтенант, который всегда знал, как поступить, который был для всех угрозой, непоколебимой скалой, сейчас выглядел как человек, стоящий на краю пропасти.
- Я видел её там, Тим... - голос Эдварда стал совсем тихим, почти шелестом. - Среди этих белых стен, обмотанную трубками. Она выглядела такой маленькой... как тогда, когда папа привёз её из роддома. Я увидел в ней свои голубые глаза и пообещал, что ни один волос не упадёт с её головы. А в итоге... я сам стал тем, от кого её нужно было защищать.
Он замолчал, будто слова обожгли его изнутри. Пальцы дрогнули, сжимаясь в кулак, но силы удержать себя уже не было.
- Знаешь, что самое страшное? - едва слышно продолжил он. - Она ведь даже не испугалась... не закричала. Просто смотрела на меня... так, будто всё поняла. - Губы его исказила короткая, болезненная усмешка.
- Ладно, все хватит. Тим иди спать.
Эдвард произнес это с такой пугающей пустотой, что Тим понял, спорить бесполезно. Это не был приказ старшего брата - это был голос человека, который больше не мог выносить свидетелей своего краха. Эдвард развернулся и, не оборачиваясь, медленно пошел вверх по лестнице. Его походка, обычно уверенная и четкая, теперь же была тяжелой.
Тим остался стоять внизу. Он проводил взглядом спину брата, пока тот не скрылся в темноте второго этажа. Тишина в доме стала другой - она больше не звенела от напряжения, она давила, и удушала этот дом полностью.
Эдвард не пошел в свою спальню. Он остановился перед дверью Эмили. Рука на мгновение замерла на ручке, пальцы судорожно сжались, но он все же толкнул дверь. В комнате стоял тот самый тяжелый, застоявшийся запах болезни и одиночества. Он не включал свет - лунного сияния, пробивавшегося сквозь щель в шторах, было достаточно, чтобы видеть пустую кровать со смятыми простынями.
Он прошелся рукой по столу, и наткнулся на какую то тетрадь в черном переплете. Личный дневник.
Эдвард замер. Он знал, что вторгаться в личное пространство - это черта, которую нельзя переступать, но сейчас он сам уже переступил все возможные границы человечности. Он включил настольную лампу. Свет больно полоснул по воспаленным глазам.
Он открыл первую попавшуюся страницу. Дата - три дня назад.
" Мы, люди, такие странные, верим тем, кто красиво лжет, и распинаем тех, кто не умеет защищаться правдой.... Я скучаю по тебе Эдвард, по тому как ты приносил мне сладости, даже тогда, когда я болела. Обнимал меня, защищал, делал все что б я была счастлива. Куда ты пропал? Братик... Куда....?"
Эдвард перелистнул страницу. Пальцы дрожали так сильно, что бумага едва не порвалась.
" Братик, я люблю тебя, что бы ни случилось и что бы ты ни сделал, я всё равно буду любить тебя всегда, правда... я просто очень устала, я хочу спать, братик, хочу закрыть глаза и больше не просыпаться, может тогда ты вспомнишь меня не такой, не той от которой хочется отвернуться, мне кажется меня уже слышат, будто кто-то стоит рядом и тихо зовёт, как будто хотят забрать мою душу, но мне уже не страшно, правда не страшно... я засыпаю, братик, засыпаю и, наверное, улетаю к папе, я скажу ему, что у меня самый лучший брат во всём мире, и что я люблю тебя... очень-очень сильно, пожалуйста... хоть иногда вспоминай меня, не такой, какой я стала... а той, которую ты когда-то держал за руку... и любил...)"
Эдвард выронил тетрадь, и звук ее падения на паркет прозвучал в гробовой тишине как смертный приговор. Он медленно опустился на стул, закрыв лицо руками, но слезы уже не просто катились - они душили его, вырываясь из самой глубины груди хриплым, животным стоном.
Каждое слово в дневнике жгло огнем. Она не проклинала его. Она не желала ему зла. В свои последние минуты сознания, умирая от голода и одиночества в четырех стенах, она защищала его перед памятью отца. Она собиралась забрать его вину с собой на небо, чтобы там, соврать, что он - лучший брат в мире.
- Нет... нет, нет, нет... - шептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. Он схватил смятую простыню, прижав ее к лицу, пытаясь уловить хоть молекулу ее запаха, но чувствовал только холод. В голове набатом били ее слова: «...я всё равно буду любить тебя всегда». Эта любовь была страшнее любого проклятия. Она была чистой, безусловной и абсолютно незаслуженной.
Он сжимал в кулаке несчастный дневник, боясь отпустить его, будто это была последняя нить, удерживающая Эмили в этом мире.
- Прости меня... - выл он в пустоту комнаты, захлебываясь слезами. - Прости, Эми... я ослеп... я своими руками тебя уничтожил...
Он поднял голову и посмотрел на кровать. В лунном свете ему на мгновение показалось, что она всё еще там - такая же хрупкая, и прозрачная. Он протянул дрожащую руку, желая коснуться её щеки, попросить прощения, но пальцы встретили лишь холодную ткань простыни. Пустота обожгла его сильнее самого жаркого пламени.
Эдвард нащупал на тумбочке её резинку для волос. Обычная вещь, но для него она сейчас стала бесценным сокровищем. Он прижал её к губам, закрыв глаза. Перед внутренним взором всплывали моменты, которые он так безжалостно пытался стереть: как она смеялась, как бежала к нему навстречу, когда он возвращался со школы, как доверчиво вкладывала свою ладошку в его руку.
- Ты скажешь папе, что я лучший? - прохрипел он, и его голос сорвался на мучительный стон. - Не смей, слышишь... я не достоин даже твоего взгляда. Я люблю тебя очень сильно, Эми слышишь..? Солнышко, я люблю тебя, ты единственное что даёт мне силы в этом тусклом мире.. - Эми, пожалуйста... - он уткнулся лицом в её кровать, и его плечи судорожно дрожали. Эдвард продолжал шептать ее имя, пока губы не онемели, а слезы не иссохли, оставив на щеках стягивающие дорожки. Силы покинули его внезапно, словно кто-то выдернул чеку из его измотанного организма. Организм, не выдержав чудовищного стресса и груза вины, просто выключился. Эдвард так и остался лежать на полу, прижавшись щекой к холодному дереву кровати, судорожно сжимая в одной руке черный дневник, а в другой - тонкую резинку для волос. Сон его не был мирным, он вздрагивал, сквозь зубы звал сестру, которая так нуждалась в нем...
Рассвет прокрался в комнату осторожно, окрашивая стены в холодный, серый цвет. Лампа на столе всё еще горела, но ее свет казался жалким и болезненно-желтым в лучах нарождающегося дня.
Тихий скрип двери заставил Эдварда дернуться во сне, но он не проснулся. В комнату вошел Лукас. Мальчик выглядел тенью самого себя, заспанные глаза, взъерошенные волосы и огромная футболка, которая висела на его худых плечах. Он остановился в дверях, глядя на мощную фигуру старшего брата, который сейчас, свернувшись на полу у кровати Эмили, казался маленьким и беззащитным.
Лукас медленно подошел ближе. Он видел смятую простыню в руках Эдварда и ту самую черную тетрадь. Мальчик не знал о дневнике, но он чувствовал ту невыносимую боль, которая исходила от брата даже во сне.
- Эдвард... - тихо позвал Лукас, коснувшись его плеча дрожащей рукой. - Эдвард, проснись.
Старший лейтенант Брайс вскочил мгновенно, как от удара током. Его взгляд был диким, дезориентированным. В первую секунду он ошалело оглядел пустую кровать, и в его глазах вспыхнул такой ужас, будто он снова пережил тот момент, когда Эмили упала.
- Эмили?! - вырвалось из его пресохшего горла.
- Это я, Эдвард... - Лукас попятился, испугавшись его тона. - Её здесь нет. Она же в больнице.
Осознание реальности обрушилось на Эдварда тяжелой плитой. Он тяжело осел обратно на пол, закрыв лицо ладонями. Тело ныло от неудобной позы, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, как заныло сердце при виде сводного брата.
- Лукас..., где Тим?
- Он что то готовит на завтрак..., он попросил меня разбудить тебя.
- Иди к нему, Лукас. Скажи, что я сейчас спущусь, - Эдвард попытался изобразить подобие мягкой улыбки, но лицо лишь исказилось в болезненной гримасе.
Когда мальчик вышел, Эдвард подошел к зеркалу над комодом. На него смотрел старик. Глубокие тени под глазами, серая кожа, щетина. Но страшнее всего был взгляд - в нём не осталось той железной уверенности, которой он так гордился. Он коснулся резинки на своем запястье и почувствовал под пальцами дневник в кармане. Он ополоснул лицо ледяной водой, пытаясь смыть липкий налет кошмара, но отражение в зеркале оставалось прежним - надломленным. Он аккуратно поправил черную резинку на запястье, словно этот тонкий кусочек ткани был его единственной связью с жизнью, и медленно пошел вниз.
На кухне было душно от запаха гари и тяжелого, звенящего молчания. Тим стоял спиной к двери, застыв над тарелкой с кашей, а Лукас ковырял вилкой в пустом блюдце. Но взгляд Эдварда мгновенно приковало к четвертому человеку за столом.
В самом углу, сжавшись и опустив голову так низко, что волосы закрывали лицо, сидела Эвелин.
При его появлении она вздрогнула всем телом. Тим резко обернулся, его глаза были красными от бессонной ночи, а в руках он всё еще сжимал кухонное полотенце.
Эдвард прошел к столу. Каждый его шаг отдавался в ушах грохотом. Он сел на свое привычное место, Но привычного в этом доме не было ничего.
- Эдвард... - робко начала Эвелин, её голос дрожал от слёз. - Я... я не хотела, чтобы так вышло. Я просто...
Эдвард не поднял на неё глаза. Он даже слушать не не хотел..., Но что он может сказать 7 летней девочке.
- Ешь, Эвелин, - глухо произнес он.
- Брат, ты простишь меня? - она всхлипнула, потянувшись рукой к его рукаву, но Эдвард отпрянул так резко, будто его обожгло кислотой.
- Эвелин сядь на место, и жри свою еду, пока я ее не выбросил, вместе с тобой.
Эвелин вскрикнула, отшатнувшись, и вжалась в спинку стула. Она никогда не слышала от Эдварда такого тона. Который мог так сильно ударить. Она дрожащими руками взяла ложку, и та со звоном ударилась об край тарелки. Всхлипы застряли у неё в горле, превратившись в икоту.
Тим на кухне замер. Он смотрел на старшего брата и видел в его позе что-то пугающе неподвижное. Эдвард сидел прямо, глядя в одну точку перед собой, а его рука, лежащая на столе, всё еще сжимала ту самую резинку Эмили. Тим подошёл к нему, и дотронулся его плеч. - Брат, врачи же сказали что истощение организма...с ней все в порядке Эдвард, не мучай себя так. Это я виноват во всем, это я не уследил за своей младшей сестрой.
Эдвард медленно повернул голову к Тиму. Его взгляд был настолько тяжелым и изломанным, что Тим невольно ослабил хватку на его плечах. В этом взгляде не было сочувствия к самому себе, лишь сухая, выжигающая правда.
- Тим, все хорошо. Мне надо кое куда съездить. Просшеди пожалуйста за ними ладно.
Тим растерянно моргнул, его пальцы соскользнули с плеча брата. Ответ Эдварда, такой спокойный и отстраненный, напугал его сильнее, чем если бы тот снова начал кричать. В этой вежливости сквозило окончательное, беспощадное решение.
- Куда? Эдвард, ты не спал всю ночь, ты в таком состоянии... - Тим запнулся, глядя, как брат медленно встает, бережно убирая резинку Эмили в глубокий карман, ближе к дневнику. - Позволь мне поехать с тобой.
- Нет, - отрезал Эдвард, и этот тон не допускал возражений. - Присмотри за ними. И не спорь пожалуйста. Я тя прошу, проследить за ними. И все блять.
Он вышел из кухни, и через мгновение хлопнула входная дверь. Тим остался стоять посреди комнаты, слушая, как во дворе взревел мотор машины. Лукас испуганно шмыгнул носом, а Эвелин, содрогаясь от икоты, прижала ладони к ушам.
Эдвард не поехал в больницу. Не сейчас.
Его машина затормозила у старого городского кладбища, когда туман еще не успел рассеяться между надгробиями. Он шел по знакомым тропинкам, не чувствуя холода, пока не остановился перед строгой плитой из черного гранита.
Эдвард опустился на колени прямо в сырую землю. Он не заботился о своей одежде, о достоинстве офицера или о том, что может кто-то увидеть. Он припал лбом к холодному камню, и его пальцы судорожно впились в землю у подножия могилы. Брайс провел там почти что весь свой день, рассказывая все накопившииеся события в эго жизни за все эти годы. Он не ныл, он не жаловался, он просто ждал опоры, и помощи от отца, которого к сожалению нет...