Глава 20. Тихий день
Олли написал первым.
Не поздно ночью, не в тот час, когда любое сообщение уже звучит чуть откровеннее, чем должно, а днём, почти между делом — так, будто между ними всё ещё можно было оставлять простые вещи простыми.
Сегодня впервые вышел из дома без ощущения, что меня сейчас попросят лечь обратно и не двигаться. Это считается прогрессом?
Изабель посмотрела на экран, перечитала сообщение ещё раз и только потом ответила.
Смотря как ты вышел.
Он ответил почти сразу.
Медленно. Очень осторожно. И с лицом человека, которого достали советы "не торопиться".
Она усмехнулась.
То есть хромаешь, но гордо?
Пауза была короткой.
Нет, ты что, я уже в порядке. Хочешь убедиться в этом лично? Кофе?
Изабель не ответила сразу.
Телефон лежал у неё в руке, а внутри снова, как назло, вспыхнул тот японский кадр — не весь, а именно кусок: как он выбирается из машины, как переносит вес неравномерно, как слишком быстро вокруг него появляются чужие руки, жилеты, движение, шум.
Она заставила себя выдохнуть и только потом написала:
Да. Где?
Пока она собиралась, день успел стать до странного обычным.
Именно это и раздражало больше всего. После Судзуки всё, что не было аварией, победой, базой, FIA, разговорами про Майами или чужими нерешёнными эмоциями, выглядело почти подозрительно спокойным. За окном был обычный британский день. Машины. Люди. Кто-то смеялся на улице. Кто-то тащил пакеты из магазина. Соседка напротив поливала что-то в ящиках под окнами так сосредоточенно, будто в мире вообще не существовало ни Формулы-1, ни Судзуки, ни разбитых машин на скорости за триста.
Изабель долго стояла у шкафа и почти сразу разозлилась на себя за это.
Это же просто кофе.
Не свидание.
Не разговор, который всё изменит.
Не сцена, к которой она шла две недели.
Просто кофе.
Она всё равно переоделась дважды.
Потом схватила сумку, телефон, ключи и вышла из дома с тем неприятным чувством, когда уже сама понимаешь, что вкладываешь слишком много смысла в самую обычную встречу.
По дороге она несколько раз сказала себе, что всё будет просто: они встретятся, выпьют кофе, он расскажет, что врачи не нашли ничего страшного, она наконец увидит своими глазами, что с ним правда всё в порядке, и на этом всё закончится. Никаких больших разговоров. Никаких признаний. Никаких новых проблем.
Эта мысль держалась до того момента, как она увидела его через окно кафе.
Олли сидел у стекла, в обычной серой толстовке, одной рукой что-то листал в телефоне, второй держал чашку. Когда он поднял голову и заметил её, то сразу встал.
Свободно.
Нормально.
Без хромоты, без осторожности, без того, чего она боялась увидеть и почти так же боялась не увидеть.
И именно это ударило по ней неожиданнее всего.
Он выглядел хорошо. По-настоящему хорошо. И от этого внутри одновременно стало легче и почему-то ещё более странно.
Она вошла.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Он отодвинул для неё стул и сел обратно.
Изабель всё ещё смотрела на него слишком внимательно, и Олли заметил это сразу.
— Ну? — спросил он. — Проверку я прошёл?
Она сняла пальто и села.
— Выглядишь нормально.
— То есть зря старался?
— Не преувеличивай.
— Это моя единственная защита.
К ним подошёл официант. Изабель заказала кофе. Когда тот отошёл, она снова перевела взгляд на Олли.
— Ты сейчас опять смотришь так, будто ждёшь, что я развалюсь прямо за столом, — сказал он.
— Я просто смотрю.
— Нет. Ты сверяешься.
— С чем?
— С тем, что у тебя в голове, — сказал он. — И с тем, что перед тобой.
Она отвела взгляд к окну.
— Возможно.
Олли немного наклонился вперёд.
— Иззи, у меня правда всё нормально.
Она кивнула.
— Вижу.
— Нет, — сказал он уже мягче. — Я серьёзно. Ходить могу. Бегать могу. Врачи пару дней поизображали драму, потом успокоились. Колено целое. Всё скучно.
— Это не скучно.
— Для меня уже да. Я слишком долго слушал людей, которые говорили со мной так, будто я чудом выжил.
Она подняла на него глаза.
— И тебя это бесит.
— Сильно.
Официант поставил перед ней чашку. Она поблагодарила, подождала, пока он уйдёт, и только потом сказала:
— Я так и думала.
Олли покрутил ложку в чашке, но размешивать было уже нечего.
— Самое мерзкое даже не в том, что все вдруг стали заботливыми, — сказал он. — Это я как-нибудь переживу. Самое мерзкое, что потом все начали говорить не про меня, а про правила. Про FIA. Про безопасность. Про то, что теперь надо срочно менять. И вроде никто не говорит глупостей. Но ты всё равно сидишь и думаешь: а можно хотя бы немного не делать из этого общую тему?
Изабель провела пальцем по краю чашки.
— Да.
— Вот, — сказал он. — Ты сразу понимаешь, про что я.
Она пожала плечом.
— Потому что понимаю.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Я знаю.
Между ними на секунду стало тихо. Не неловко. Просто по-настоящему тихо.
Потом Олли сделал глоток и тут же поморщился.
— Уже холодный.
— Ты сам виноват. Давно сидишь.
— Это правда. Потратил лучшие минуты на страдание в одиночестве.
Изабель всё-таки усмехнулась.
— Как прошло с врачами?
— Скучно. Всё, что могло быть серьёзным, не случилось. Всё, что могло раздражать, случилось. И все почему-то решили, что теперь обязаны мне напоминать, чтобы я не геройствовал.
— А ты, конечно, геройствуешь.
— Нет. Но мне не нравится, когда мне заранее запрещают.
— Это очень в твоём стиле.
— Спасибо. Приятно, когда тебя знают.
Вот на этой фразе внутри у неё что-то едва заметно дрогнуло.
Не из-за скрытого смысла. Наоборот — потому что фраза была самой обычной. И, может быть, именно из-за этой нормальности стало особенно заметно, насколько ненормально всё ощущалось с японского воскресенья.
Она отпила кофе. Горячий. Слишком горячий. И это почему-то было очень кстати.
— Я не могла выкинуть из головы, как ты вылезал из машины, — сказала она вдруг.
Фраза сорвалась сама, без подготовки. Она вообще не собиралась говорить это так прямо.
Олли не отвёл взгляд.
— Я понял, — сказал он.
— Когда?
— Когда ты написала после гонки.
— По одному сообщению?
— По тому, как ты его написала.
Она нахмурилась.
— В смысле?
— В том смысле, что ты обычно пишешь коротко, когда занята. А тогда написала коротко, потому что у тебя, похоже, внутри всё было не очень.
Она несколько секунд молчала.
— Ты слишком внимательно читаешь мои сообщения.
— А это и есть мой скрытый талант, — сказал он. — Не всем показываю.
Она качнула головой, почти смеясь.
— Серьёзно, Иззи. Я понял. И не удивился.
— Почему?
Олли пожал плечом.
— Потому что ты вообще не умеешь переживать наполовину.
Фраза прозвучала легко, почти буднично, но у неё внутри сразу отозвалось в том месте, где и без того было тесно последние недели.
Она отвела взгляд.
— Очень неприятно, когда человек прав.
— Согласен. Я бы на твоём месте тоже злился.
— Я и злюсь.
— Отлично. Значит, всё честно.
Они ненадолго замолчали.
За окном шли люди. Кто-то остановился у витрины напротив, кто-то слишком громко говорил по телефону. Мир снаружи был до смешного обычным. И от этого их столик казался почти отдельным.
— Тебе было страшно? — спросила Изабель.
Олли не ответил сразу.
— Уже потом, — сказал он наконец. — Не в моменте. В моменте там вообще не до страха. Всё просто происходит слишком быстро. А потом уже, когда всё закончилось и ты сидишь, разговариваешь, отвечаешь, вот тогда тебя и догоняет.
Она кивнула. Очень медленно.
— Мне кажется, меня догнало раньше.
— Возможно, — сказал он. — Но это не соревнование.
Она закатила глаза.
— Ты невозможен.
— Я в порядке. Могу себе позволить.
— Ты и до этого был таким.
— Тоже верно.
Кофе закончился быстро. Или, может быть, дело было не в кофе. Просто в какой-то момент сидеть стало тяжело. Слишком много слов. Слишком мало движения.
Олли, похоже, почувствовал это тоже.
— Пройдёмся? — спросил он. — Чтобы ты окончательно убедилась, что я умею пользоваться ногами без трагедии.
— Это звучит как вызов.
— Так и задумывалось.
Они вышли на улицу и пошли вдоль тихой части квартала, где магазины были попроще, людей меньше, а звуки кафе доносились уже просто фоном.
Олли шёл нормально. Без хромоты. Без осторожных движений. Просто чуть медленнее, чем обычно, и, возможно, только потому, что некуда было торопиться.
Изабель заметила это в первые же секунды и только тогда наконец позволила себе немного выдохнуть.
— Ну? — спросил он, не поворачивая головы. — Довольна?
— Чем именно?
— Тем, что я не разваливаюсь на ходу.
— Ты ужасный человек.
— Но полезный.
Она не выдержала и всё-таки рассмеялась.
Они дошли до небольшого парка и сели на скамейку у дорожки, по которой время от времени кто-то пробегал или проходил с собакой. Ветер был прохладный, но уже не зимний. Из тех весенних ветров, которые не режут лицо, а просто напоминают, что до тепла ещё надо дожить.
Несколько минут они молчали.
На этот раз тишина была не тяжёлой. Скорее спокойной. Как после разговора, в котором оба уже сказали больше, чем собирались.
Потом Олли спросил:
— А ты сама как?
Изабель сразу хотела ответить привычное «нормально».
Эта фраза уже почти поднялась к губам. Но так и не вышла.
Олли заметил это сразу.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Значит, не нормально.
— Не начинай.
— Я всегда был таким. Ты просто раньше делала вид, что не замечаешь.
Она выдохнула и уставилась на дорожку перед собой.
— После Японии всё как-то криво, — сказала она наконец.
— Это про меня или не только?
— Не только.
Он чуть повернул голову в её сторону, но ничего не сказал.
И это почему-то помогло больше, чем любой вопрос.
— Я думала, что если вернусь на базу, всё станет проще, — сказала Изабель. — Работа обычно всё как-то раскладывает. Но не в этот раз.
— Почему?
Она сжала пальцы на ремне сумки.
Перед глазами слишком быстро всплыло то, что она всё это время пыталась не складывать в одну картинку: лицо Кими после подиума, его короткое «он ответил?», его взгляд, в котором уже тогда было что-то большее, чем обида, потом база, коридоры, разговоры, паузы, всё то новое напряжение, которое не громкое, но от него почему-то нельзя дышать как раньше.
— Потому что дело уже не только в гонке, — сказала она тихо.
Олли молчал.
— И не только в аварии, — добавила она.
Он повернул голову чуть сильнее.
— Кими?
Изабель криво усмехнулась.
— Ты и так всё понял.
— Я понял только то, что дело не во мне одном. Этого уже достаточно.
Она кивнула.
— Мы не ссорились. Не кричали. Не устраивали сцен. Но... — Она замолчала. — Всё после Японии стало не таким. И я не знаю, что теперь с этим делать.
— А надо прямо сейчас что-то делать?
Она повернулась к нему.
— В смысле?
Он пожал плечом.
— Может, не всё надо срочно чинить.
Изабель несколько секунд смотрела на него, потом отвела взгляд.
— Это была ужасная фраза.
— Но понятная.
— К сожалению.
Он слегка улыбнулся.
— Я хотя бы стараюсь говорить нормально.
Они снова замолчали.
Где-то за деревьями хлопнула дверца машины. Собака, которую вёл мимо мужчина в сером пальто, вдруг остановилась у скамейки, посмотрела на них с таким вниманием, будто тоже что-то знала, и потянула хозяина дальше.
Изабель поджала губы, потом всё-таки сказала:
— Меня бесит не только то, что всё с ним стало сложнее.
— А что ещё?
— То, что с тобой тоже уже не так просто, как раньше.
Фраза прозвучала тише, чем она рассчитывала. Почти спокойно. Но внутри всё равно отдалась слишком глубоко.
Олли не ответил сразу.
— Это плохая новость? — спросил он наконец.
Изабель усмехнулась без радости.
— Я не знаю. В этом и проблема. Я в последнее время слишком много чего не знаю.
Он кивнул так, будто этого ответа ему было достаточно.
— Понимаю.
— Нет, — сказала она. — Не понимаешь. Потому что я сама не понимаю.
Он посмотрел на неё и, к её раздражению, не стал спорить.
— Ладно, — сказал он мягко. — Тогда не понимай пока. Это тоже вариант.
Она покачала головой.
— Это ужасно полезный совет.
— Я не говорил, что полезный. Я сказал нормальный.
Вот это прозвучало совсем по-человечески. Так, как и должен говорить человек, который знает: иногда не нужно быть особенно умным, достаточно просто не усложнять чужую путаницу ещё сильнее.
Они посидели ещё немного.
Потом встали и пошли обратно. Уже медленнее, уже без тяжёлого разговора. Иногда перебрасывались короткими фразами, иногда просто шли рядом.
У перекрёстка Олли остановился первым.
— Мне туда, — сказал он.
— А мне туда.
— Очень удобно.
— И слава богу.
Он сунул руки в карманы куртки, потом вынул одну и коротко потер лицо ладонью — скорее от усталости, чем от боли.
— Я рад, что ты пришла, — сказал он.
Изабель посмотрела на него.
— Я тоже.
Он кивнул. Без лишнего. Просто принял это как есть.
Потом усмехнулся.
— И нет, я не собираюсь теперь каждый раз устраивать себе аварии, если захочу тебя увидеть.
Изабель фыркнула.
— Очень хорошо. Потому что у меня не хватит психики на такой способ общения.
— Это обидно.
— Зато честно.
— С этим не поспоришь.
Он сделал шаг назад.
— Ладно. Тогда увидимся.
— Да.
— И, Иззи?
— Что?
— Попробуй не быть всё время самой собранной версией себя. Это утомительно даже со стороны.
Она подняла брови.
— Это был совет?
— Это была жалоба.
— Тогда принимается.
Он ушёл первым.
Изабель смотрела ему вслед дольше, чем собиралась. Потом развернулась и пошла в другую сторону.
И только почти дойдя до машины, поняла вещь, от которой внутри вдруг стало удивительно тихо.
Проблема была уже не только в том, что между ней и Кими всё стало сложнее.
Проблема была в том, что и с Олли тоже уже не возвращалось в старые, безопасные рамки.
Не потому, что между ними обязательно происходило что-то большое.
А потому, что после Японии никто из них уже не помещался в прежнюю роль.
И, значит, назад не было никакого простого пути.
Ни к одному из них.