Тень на снегу

Эвелин сидела в своей комнате, поджав ноги под себя, и смотрела на экран телевизора, где сменялись кадры новостной хроники. Свет от экрана падал на её лицо, выхватывая из полумрака бледные черты и припухшие веки, которые она так и не смогла привести в порядок за последние несколько дней. На столе позади неё остывала кружка с чаем, который она так и не притронулась, и Альпина, свернувшаяся клубком рядом с подушкой, тихо посапывала во сне, не подозревая о той тяжести, что давила на плечи её хозяйки.

— "Одиннадцать вакандцев пополнили список жертв вооружённого столкновения Мстителей и группы наёмников, произошедшей месяц назад в Лагосе, Нигерия", — вещала ведущая с экрана. — "Печальный итог, по сути, первого выхода обычно закрытой страны Ваканды на международную арену".

Эвелин смотрела не отрываясь. Со стороны могло показаться, будто ей всё равно, будто она просто ждёт, когда закончится этот выпуск новостей, чтобы переключиться на что-то менее тревожное. Но внутри неё всё кипело, каждая клетка тела дрожала от сдерживаемой ярости, направленной не на кого-то извне, а на саму себя. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полукруглые отметины, но она даже не заметила боли. Она видела то здание, которое рухнуло на рыночной площади. Она слышала крики людей, разбегающихся в панике.

На экране сменились кадры: теперь показывали официальное заявление Короля Ваканды Т'Чаке. Эвелин почувствовала, как внутри неё всё сжалось в тугой, болезненный ком. Она не могла отвести взгляда от лица Короля, когда тот говорил, и каждое его слово вонзалось в неё, как лезвие, оставляя болезненные, кровоточащие царапины на её совести. Его голос звучал тихо, но с той силой, что заставляла замолкать даже самых говорливых политиков.

— "Мои подданные были убиты в соседней стране. И не вследствие действий бандитов, а из-за равнодушия тех, кто призван бороться с ними", — произнёс он. — "Трагедия, где погибли невинные, не может считаться победой".

Ривз медленно подняла руку, нашла на ощупь пульт и нажала на кнопку выключения. Экран погас, погружая комнату в полумрак, который теперь казался ей более уютным, чем яркий свет от экрана. Она сидела на кровати, уставившись в чёрную поверхность телевизора, где отражался её собственный силуэт — растрёпанная девушка с потухшим взглядом и руками, которые всё ещё дрожали от напряжения. Несколько долгих секунд она просто смотрела на это отражение, будто пыталась найти ответы на свои действия и поступки, которых можно было избежать.

Она медленно опустилась на спину, словно силы окончательно покинули её,  падая на мягкое покрывало, и закрыла лицо руками, ощущая, как веки под пальцами становятся влажными, а дыхание сбивается на прерывистые, судорожные вздохи. Лин лежала так, не двигаясь, пытаясь унять дрожь, которая пробегала по всему телу, и думала о том, что каждый из этих погибших людей, был чьим-то отцом, матерью, братом, сестрой, дочерью, сыном. Каждый раз закрывая глаза, она видела рушащееся здание, разбегающихся людей, крики, которые всё ещё звучали в её ушах, хотя прошёл уже месяц. Месяц, за который она винила себя во всём. Месяц, за который голос Сольвейг в её голове стал громче и настойчивее, шепча: "Ты всегда будешь оружием. Смирись".

Из коридора, Эвелин услышала звук работающего телевизора. Кто-то из соседних комнат, смотрел новости, и ведущая всё ещё говорила о жертвах в  Лагосе. Лин медленно убрала руки от лица и села, чувствуя, как напряжение в плечах становится почти невыносимым. Она не знала, кто именно включил телевизор, и это было неважно. Важно было то, что она не могла больше оставаться в этой комнате, в этой тишине, где её мысли имели слишком много пространства для того, чтобы разъедать её изнутри.

Вставая с кровати, Лин подошла к двери своей комнаты и распахнула её. Она вышла в коридор, где тишину базы, нарушал лишь приглушённый голос телеведущего, доносившимся из приоткрытой двери комнаты Ванды. Эти звуки эхом отражались от бетонных стен, и Эвелин, сама не отдавая себе отчёта, направилась к источнику этого голоса, будто её ноги двигались сами по себе. Лин замедлила шаг, останавливаясь у проёма комнаты Ванды, и замерла на пороге, не решаясь переступить порог её комнаты. Она видела силуэт подруги, сидящей на краю кровати. Её взгляд был прикован к экрану телевизора, где ведущий продолжал вещать с той же холодной объективностью, что и его коллега в новостях, которые Лин смотрела несколько минуту назад.

"— На каком основании такой человек, как Ванда Максимофф, устроила в Нигерии..." — голос ведущего звучал ровно и бесстрастно, но в нём слышалась интонация, которую журналисты используют, когда хотят сделать акцент на чьей-то вине, не произнося этого вслух. Эвелин, не в силах больше слышать эти слова, заметила пульт на тумбочке возле двери и, не дав ведущему договорить, протянула руку и нажала на кнопку выключения.

Ванда никак не отреагировала на её действие. Она продолжала сидеть неподвижно, всё так же глядя на погасший экран, где теперь отражалась лишь она сама. Её голос, когда она наконец заговорила, звучал глухо и безжизненно, словно она говорила не для Лин, а для самой себя.

— Это мой прокол.

Эвелин всё ещё стояла в проёме двери, и слова Ванды ударили её с такой силой, что она на мгновение почувствовала, как перехватило дыхание. Она знала это чувство — разъедающую изнутри вину, которая не даёт смотреть в глаза другим людям, потому что ты сам не можешь вынести собственного отражения. Она шагнула ближе, входя в комнату, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо, вопреки дрожи, что таилась где-то глубоко внутри.

— Не говори так, это не правда.

— Тогда включи телевизор, — Ванда наконец повернула голову, и их взгляды встретились. — Они так убедительны.

Эвелин не ответила сразу. Она медленно подошла к кровати и опустилась на край, рядом с Вандой, чувствуя, как матрас слегка прогнулся под её весом. Какое-то время они просто сидели молча, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Я должна была держать себя в руках, — тихо сказала Эвелин, и голос её дрогнул на последних словах. — Я не среагировала вовремя и не обезвредила бомбу. — Она опустила взгляд на свои руки. — Рамлоу говорил о Баки, и я... я не смогла совладать со своими чувствами.

Ванда повернулась к ней, и в её взгляде, ещё недавно был пустым и безжизненным, промелькнуло что-то похожее на понимание. Она смотрела на Лин, на её сжатые кулаки, на её опущенные плечи, и видела в ней себя — ту же вину, тот же груз, который невозможно сбросить, как бы сильно ты ни старался.

— Да, мы обе хороши.

— Не вините себя.

В дверном проёме всё это время стоял Стив, слушая их разговор. Он стоял там, опираясь плечом о косяк, и его лицо было серьёзным, но в глазах была усталость и сочувствие.

— Наша цель — спасти как можно больше людей, — сказал он, переступая порог комнаты. — Но спасти всех невозможно. Если не принять это как данность, в другой раз могут погибнуть все.

Эвелин подняла на него взгляд, и в её глазах промелькнула тень благодарности, смешанная с горечью. Она знала, что он прав — знала, что невозможно спасти каждого, что иногда приходится выбирать меньшее из зол.

Она хотела что-то сказать, подобрать слова, которые могли бы выразить ту смесь эмоций, которое было внутри неё, но не успела — тишину комнаты нарушило едва уловимое движение у стены. Стена, казавшаяся монолитной и непроницаемой, вдруг словно расступилась, и сквозь неё, плавно и бесшумно, как призрак, проступила фигура Вижена. Эвелин, сидевшая на краю кровати, слегка дернулась, пальцы инстинктивно сжались на покрывале, а сердце пропустило удар, прежде чем она осознала, кто именно нарушил их уединение.

Ванда подняла на него взгляд, и в её глазах промелькнула тень раздражения, смешанная с теплом, которое появлялось у неё только при виде него. Она покачала головой, и голос её прозвучал с лёгким укором, но без злости:

— Вижн, просила же ведь.

Синтезоид замер на мгновение, будто обдумывая её слова, и в его лице, несмотря на всю его нечеловеческую природу, промелькнуло что-то, что можно было принять за лёгкое замешательство. Он перевёл взгляд на открытую дверь, и в его голосе, когда он заговорил, послышалась спокойная интонация, которая всегда отличала его:

— Да, но поскольку дверь была открыта, — он указал на неё рукой, и в этом жесте было что-то одновременно неловкое и очаровательное, — я подумал...

Он замешкался, будто подбирая слова, которые могли бы объяснить его появление, но, осознав, что любое объяснение будет звучать неубедительно, он мягко перевёл тему.

— Капитан Роджерс просил сообщить о возвращении мистера Старка.

Стив, стоявший посреди комнаты, повернулся к Вижену, и в его лице промелькнуло напряжение, которое он тут же попытался скрыть.

— Спасибо, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без лишних эмоций. — Мы сейчас подойдём.

Вижен задержался ещё на мгновение, переводя взгляд с Ванды на Эвелин и обратно, проверяя, всё ли с ними в порядке. Затем он сделал шаг в сторону двери, но на полпути обернулся, и в его голосе послышалась лёгкая, неуловимая заминка, которая выдавала, что он собирается сообщить нечто, что может изменить их планы.

— О, и мистер Старк прибыл с гостем, — добавил он.

Стив нахмурился, а взгляд стал более сосредоточенным. Он привык к тому, что внезапные визиты в такие времена редко оказываются приятными, и каждое новое лицо на их территории могло означать новые проблемы.

— Кто-то знакомый? — спросил он, и голос его стал чуть жёстче, хотя он старался сохранять спокойствие.

— Наш гость — секретарь, — ответил Вижн, и с этими словами он развернулся и бесшумно вышел, его фигура исчезла в коридоре, оставляя за собой лёгкое ощущение его присутствия, которое постепенно рассеивалось, словно его и не было.

Услышав это, Эвелин и Ванда переглянулись друг с другом. В этом коротком взгляде, обменявшись которым за долю секунды, они успели передать больше, чем могли бы сказать словами. Они не знали, что именно привело государственного секретаря на их базу, но обе чувствовали — это не к добру.

Эвелин перевела взгляд на Стива, и в её глазах мелькнул немой вопрос, на который он, возможно, не знал ответа, но который требовал немедленного решения.

Потребовалось около часа, чтобы все собрались в просторной конференц-зале, где свет мягко светил с потолка, оставляя углы в полумраке, и длинный полированный стол из дерева, за которым они теперь сидели, казался барьером между ними и тем, что должно было произойти. Эвелин заняла место рядом с Сэмом, чувствуя, как мягкая спинка стула холодно упирается в её спину, и наблюдала за тем, как один за другим в зал входили её товарищи.

Эвелин не сильно вслушивалась в голос секретаря, позволяя его голосу секретаря. Тот тем временем, стоял у дальнего конца стола, жестикулируя. Её взгляд скользил по лицам присутствующих, задерживаясь на каждом на мгновение, будто она пыталась прочитать их мысли по едва заметным движениям бровей или напряжённым линиям губ, но всё, что она видела, было той же смесью усталости и настороженности, что и у неё самой.

— Пять лет назад схлопотал я инфаркт, — говорил секретарь. — Грохнулся прямо наземь с клюшкой в руке.

Он сделал паузу и поднял воображаемую клюшку, замахиваясь, словно до сих пор чувствовал её тяжесть в своих руках, и в этом жесте было что-то комичное, если бы серьёзность, с которой он произносил эти слова. Эвелин машинально перевела взгляд на его руки — сильные, уверенные, привыкшие к власти, но сейчас они сжимали невидимую клюшку с той же страстью, с которой когда-то, возможно, держали настоящее оружие.

— Как оказалось, тот был мой звёздный раунд, — продолжил он, и в голосе его послышалась гордость, которая появляется у людей, переживших смертельную опасность и вышедших из неё победителями. — Ведь после тринадцати часов операции, тройного шунтирования, я обрёл то, чего мне не дали сорок лет армейской службы.

Секретарь замолчал на пару секунд. Эвелин перевела взгляд на его лицо, вглядываясь в морщины у глаз, в седину на висках, и пыталась понять, что именно он имеет в виду, какие уроки вынес из той ночи, когда его жизнь висела на волоске.

— Понимания.

Эвелин смотрела на всех присутствующих, переводя взгляд с одного лица на другое, пытаясь уловить их реакцию. Стив оставался неподвижным, но его челюсть слегка напряглась. Наташа чуть прищурилась, и её пальцы, лежащие на столе, едва заметно постукивали по поверхности, выдавая внутреннее напряжение, которое она так старательно скрывала.

Секретарь перевёл взгляд на всех присутствующих, и в его глазах промелькнула холодная решимость, которая отличала людей, привыкших принимать трудные решения. Он перешёл к делу, и голос его стал более деловым, лишённым той личной нотки, что звучала в его истории минуту назад:

— Мир перед Мстителями в неоплатном долгу, — сказал он, и слова его прозвучали как официальное признание, которое, однако, не несло в себе ни капли тепла. — Ведь вы сражались за нас, защищали нас рискуя собой. Народ по большей части видит в вас героев.

Он чуть помолчал, давая своим словам осесть в сознании слушающих, и продолжил, теперь уже глядя на каждого по отдельности, будто проверяя их реакцию:

— Но есть и те, для кого вы скорее линчеватели.

Наташа подала голос, на её лице, виднелась насмешливая улыбка. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и посмотрела на секретаря с вызовом, который она умела скрывать за маской безразличия.

— А к кому бы нас отнёс госсекретарь?

Росс, услышав её вопрос, остановился и посмотрел на неё в упор. В его взгляде не было ни капли сомнения, лишь холодная уверенность человека, который давно пришёл к определённому выводу и не собирался от него отказываться.

— Пожалуй, к угрозам, — ответил он, и слово это прозвучало как приговор. — Как назвать группу лиц, обладающих чудовищной силой, не признающих суверенность государственных границ и никому не подчиняющихся?

Он начал медленно ходить вдоль стола, и его шаги гулко отдавались в тишине зала, нарушаемой лишь лёгким гулом вентиляции. Эвелин следила за ним взглядом, чувствуя, как внутри неё нарастало напряжение, и её пальцы, лежащие на коленях, сами собой сжались в кулаки. Каждое его слово врезалось в сознание, как заноза, и она понимала, что он говорит не просто о Мстителях в целом — он говорит о каждом из них.

— И что самое главное, — продолжал Росс, и голос его стал тише, но от этого только более давящим, — признаемся честно, чихать они хотели на возможные последствия.

Он посмотрел на Роджерса, затем на Старка, и в этом коротком, почти незаметном взгляде было столько смысла, что Эвелин почувствовала, как дышать стало труднее. Она перевела взгляд с одного на другого, видя, как Стив напрягся, а Тони, напротив, слегка приподнял бровь, будто ожидал услышать именно это.

Эвелин поняла, что этот разговор — не просто просьба или предложение. Это ультиматум, который изменит всё.

Росс медленно отошёл в сторону, и его место занял большой экран, который до этого момента оставался незаметным в полумраке комнаты. Он зажегся, и на его поверхности замелькали кадры происшествий.

— Нью-Йорк, — произнёс секретарь, и на экране вспыхнули кадры.

Ривз видела, как город, превращается в руины. Небоскрёбы рушились, как карточные домики, улицы исчезали под лавинами бетона и стекла, а среди этого хаоса, словно воплощение разрушения, метался Халк, снося всё на своём пути. Эвелин смотрела, как люди бегут, но не успевают, как здания падают, погребая под собой сотни жизней.

— Далее, Вашингтон, — сказал Росс, и картинка сменилась.

На экране был большой корабль, на котором она была, рушится в воду, поднимая волну, которая накрывала всё вокруг — людей, дома, целые кварталы, смывая их. Лин прикусила губу, чувствуя, как внутри неё поднимается тошнота, смешанная с горечью и виной. Она не хотела на это смотреть, не хотела видеть, как чужие жизни, чужие судьбы рушатся, по сути как раз таки из-за неё.

Стив обеспокоенно обернулся, и его взгляд встретился с её. В его глазах была тревога, которую он не пытался скрыть, но он ничего не сказал — только слегка сжал челюсть, будто хотел подойти, обнять, защитить, но понимал, что сейчас не время и место.

— Заковия, — произнёс Росс.

Эвелин увидела на экране, как целая столица, поднимается в воздух, отрываясь от земли, как огромный кусок скалы, вырванный из недр планеты. Дома падали, рушились, люди кричали, но их крики тонули в гуле разрушения. Она видела, как всё, что строилось годами, превращается в прах за считанные минуты.

— Лагос, — добавил секретарь, и на экране появились уже знакомые кадры — те, что она видела по новостям и собственными глазами.

— Ну всё, достаточно, — сказал Стив, и голос его прозвучал резко и грубо, хотя он старался сохранять спокойствие.

Росс выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого из присутствующих, а затем продолжил:

— Последние четыре года у вас были безграничные возможности и никакого надзора, — произнёс он, обводя взглядом всех присутствующих. — И мировая общественность больше с этим мириться не желает.

Он сделал шаг в сторону, и его помощник, стоявший у стены, передал ему толстый документ в твёрдой обложке, похожий на книгу или, скорее, на международное соглашение, которое могло изменить всё. Росс положил его на стол, и звук, который издала обложка, коснувшись полированной поверхности, показался Эвелин неестественно громким в напряжённой тишине.

— Заковианский договор.

Ванда, сидевшая ближе всех, первой взяла его в руки, её пальцы пробежали по обложке, вчитываясь в название, а затем она открыла его, пробегая взглядом по страницам.

— Одобрен ста семнадцатью странами, — продолжил Росс, и голос его стал чуть громче, будто он гордился этим числом. — В нём прописано, что Мстители больше не являются частной организацией.

Ванда передала договор Роуди, тот, мельком взглянув на него, передал его дальше, и так, из рук в руки, документ двигался по столу, пока не оказался перед Эвелин. Она взяла его, чувствуя под пальцами гладкую обложку, и открыла первую страницу. Слова прыгали перед глазами, сливаясь в сплошную стену текста, но она не читала их — она просто смотрела, пытаясь осознать, что этот документ, этот кусок бумаги, может изменить по сути всё.

Росс ходил вокруг стола, и его шаги, тяжёлые и размеренные, отдавались эхом по комнате.

— И впредь, — продолжил он, останавливаясь на мгновение, чтобы подчеркнуть важность своих слов, — они будут действовать под надзором комиссии ООН. И только в тех случаях, когда комиссия сочтёт это необходимым.

Стив не посмотрел на Росса, когда тот остановился остановился возле него. Не смотря на секретаря, Роджерс произнёс:

— Задача Мстителей — оберегать мир от опасности. Что мы и делали.

— Скажите, Капитан, — произнёс секретарь Росс, наклоняясь чуть ближе, — вам известно, где Тор и доктор Беннер, хоть примерно?

Эвелин отложила договор обратно на стол, и в этот момент её взгляд случайно встретился со взглядом Стива. Она увидела в его глазах ту самую злость, которую он так старательно прятал за маской спокойствия, но которая проступала, как огонь сквозь пепел, когда он смотрел на секретаря.

— Пропади у меня хоть пара мегатонных бомб, — продолжил секретарь, и голос его стал почти насмешливым, — я бы не на шутку всполошился.

Росс медленно обошёл стол, возвращаясь к центру комнаты, где ещё недавно горел экран с кадрами разрушений и человеческих трагедий. Он остановился там, словно занимая позицию на сцене перед зрителями.

— Компромиссы и заверения, — произнёс он, и каждое слово звучало отчётливо, — вот на чём держится мир.

Он вытащил из кармана пиджака телефон, экран телефона на мгновение вспыхнул, отражаясь в его глазах, и он на секунду задержал на нём взгляд, проверяя сообщения или время, а затем снова поднял голову, глядя на всех.

— А тут, — сказал Роуди, наклоняясь вперёд и указывая на договор, — свод ограничений.

— Через три дня совет ООН, встречается в Вене, для ратификации договора.

Все переглянулись, и в этой паузе, наполненной молчаливыми вопросами, каждый из них чувствовал, как на плечи ложится выбор, который повлияет на их жизнь дальше.

— Обмозгуйте, — сказал Росс, направляясь к выходу. Но голос Наташи прервал его намерения быстро уйти.

— А если наше решение вам не понравится? — Спросила она, откинувшись на спинку стула.

— Уйдёте в отставку, — ответил он, и его голос прозвучал равнодушно, словно он говорил о чём-то совершенно обыденном, о чём-то, что не требовало ни обсуждений.

Наташа нервно улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли радости — только горькая ирония, которую она так часто использовала, чтобы скрыть свои истинные чувства. Она смотрела ему вслед, и в её глазах читалась смесь вызова, разочарования и чего-то ещё, что трудно было определить.

Росс, не добавив больше ни слова, вышел из помещения, и его шаги, затихли в коридоре, оставляя после себя больше вопросов, чем ответов.