Глава 20
Эвелин сидела на холодном полу, прислонившись спиной к шершавой стене, и даже сквозь плотную ткань одежды чувствовала, как камень медленно вытягивает из неё остатки тепла, оставляя вместо него глухую, тянущую пустоту. Металлические наручники, сковывающие её запястья, казались не просто ограничением, а чем-то большим — тяжёлым, давящим, словно в них было заключено нечто, что глушило не только движения, но и саму суть её сил. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться, внутри поднималось едва уловимое сопротивление, будто невидимая преграда вставала между ней и тем, что раньше отзывалось на одно лишь усилие воли.
Она закрыла глаза, медленно втянула воздух и так же медленно выдохнула, стараясь не обращать внимания на боль в запястьях, на неприятное покалывание в пальцах и на тяжесть, осевшую где-то под рёбрами. Всё это было неважно. Важно было другое — найти внутри себя ту точку, ту едва ощутимую нить, за которую можно было потянуть, чтобы вернуть контроль. Она выпрямилась, насколько позволяли скованные руки, слегка наклонила голову вперёд, позволяя прядям волос упасть на лицо, и сосредоточилась на дыхании, на его ровном, почти монотонном ритме, который постепенно вытеснял посторонние звуки.
Сначала ничего не происходило. Лишь тишина, нарушаемая редким гулом вентиляции и отдалёнными шагами за пределами камеры. Но Эвелин не открывала глаз, не позволяла себе сдаться после первой же попытки. Она медленно, осторожно, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, пыталась нащупать внутри себя то самое ощущение — слабый отклик, намёк на силу.
Она сосредоточилась глубже, отсекая всё лишнее: холод, боль, страх. Оставалось только внутреннее пространство, тихое и почти неподвижное, как гладь воды без ветра. И где-то там, на самом краю восприятия, мелькнуло нечто — слабое, едва уловимое. Лин замерла, не двигаясь, боясь потерять это ощущение, и осторожно потянулась к нему, усилием воли пытаясь удержать, закрепить, заставить откликнуться.
Но в тот же момент наручники словно ожили. Тонкая, невидимая волна давления прошла по её рукам, мгновенно сбивая концентрацию, и всё, что она успела уловить, рассыпалось, будто песок сквозь пальцы. Эвелин резко вдохнула, открывая глаза, и на секунду в её взгляде мелькнула досада, злость на саму себя.
Она сжала пальцы, насколько позволял металл, и вновь откинулась на стену, поднимая взгляд к потолку. Лёгкая дрожь пробежала по рукам, но она быстро заставила себя успокоиться. Одна неудача ничего не значила. Если эти наручники действительно блокировали её силы, значит, у них был предел. А всё, что имеет предел, можно сломать — вопрос лишь времени и терпения.
Её взгляд скользнул по камере, задерживаясь на голых стенах, на стыках плит, на тусклом свете, падающем сверху. В самом углу, почти незаметная на первый взгляд, висела небольшая камера наблюдения. Чёрный объектив, холодный и безжизненный, был направлен прямо на неё, не моргая, не отвлекаясь, фиксируя каждое её движение.
Эвелин чуть прищурилась, словно пытаясь разглядеть не просто устройство, а того, кто мог стоять по ту сторону. Её лицо постепенно стало серьёзнее, брови едва заметно сошлись, а в глазах появилось сосредоточенное, настороженное выражение. Она не отводила взгляда, не спешила отвернуться, наоборот — смотрела прямо, открыто, словно бросая немой вызов.
В этом взгляде не было страха. Лишь холодная оценка и недовольство, которое медленно, но уверенно поднималось внутри неё.
Тишину камеры нарушил глухой щелчок, за которым последовал тяжёлый скрип двери, и этот звук, резкий и неуместный в этом замкнутом пространстве, заставил Эвелин насторожиться. Она не вздрогнула и не подалась назад, лишь медленно повернула голову в сторону входа, позволяя взгляду скользнуть по фигуре, появившейся в проёме.
Он стоял на пороге, почти не двигаясь, и в его силуэте не было ничего знакомого, кроме самого факта его существования. Холодный, отстранённый, будто вырезанный из камня, он смотрел на неё без тени эмоций, и этот взгляд был куда тяжелее любых слов. Но Эвелин всё равно поднялась с пола, несмотря на усталость и скованность в руках, медленно выпрямилась и сделала шаг вперёд.
— Баки... — тихо произнесла она, почти не повышая голоса.
Никакой реакции. Ни малейшего движения, ни изменения во взгляде. Лишь короткая, сухая фраза, лишённая интонации:
— Идём за мной.
Он уже собирался развернуться, будто не ожидая от неё ничего, кроме послушания, но Эвелин не остановилась. Она сделала ещё шаг, затем ещё один, сокращая расстояние между ними, и, подойдя вплотную, подняла скованные руки, осторожно, но настойчиво перехватывая его ладонь сразу обеими, словно боялась, что он исчезнет, если она отпустит.
— Джеймс, пожалуйста, услышь меня, — её голос стал тише, но в нём появилась отчётливая дрожь, не от страха, а от напряжения. — Это не ты... не дай им контролировать себя.
Его рука в её пальцах оставалась неподвижной, как чужая, холодная и безжизненная. Он не отдёрнул её, но и не ответил, будто её прикосновение не значило ровным счётом ничего.
— Джеймс... — повторила она, чуть ближе наклоняясь к нему, словно надеясь, что на этот раз он услышит не слова, а саму её.
На этот раз в его лице что-то изменилось. Едва заметно, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Эвелин это почувствовала. Брови его сошлись, взгляд стал жёстче, и в этом напряжении было нечто большее, чем простое равнодушие.
В следующую секунду всё произошло резко. Его рука вырвалась из её хватки, и он, не давая ей времени отступить, схватил её за плечи и с силой прижал к стене. Холод камня ударил в спину, дыхание на мгновение сбилось, а расстояние между ними исчезло полностью.
Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде больше не было пустоты — лишь сдерживаемое раздражение и злость.
Эвелин не отводила взгляда, даже когда холодная стена за спиной и его хватка не оставляли ей ни малейшего пространства для движения, и в этом напряжённом молчании было что-то странно отрешённое, будто всё вокруг на мгновение потеряло значение, оставив только их двоих и ту невидимую нить, которая упорно тянулась между ними, несмотря на все попытки её оборвать. В её глазах не было страха, лишь упрямая уверенность, будто она видела в нём не того, кем он сейчас являлся, а того, кем он был когда-то, и именно это спокойствие раздражало сильнее любых слов.
Баки смотрел на неё пристально, почти жёстко, словно пытался пробиться сквозь это выражение, стереть его, заменить чем-то более понятным, более привычным, но не находил ни опоры, ни объяснения, и это только усиливало внутреннее напряжение. Его пальцы чуть сильнее сжались на её плечах, и, наклонившись ближе, он почти сквозь зубы произнёс:
— Кто ты такая? — Вопрос прозвучал резко, сдержанно, но в нём уже чувствовалось раздражение, которое он не до конца контролировал. — Зачем ты называешь меня этим именем?
Каждое слово давалось будто с усилием, как если бы само это имя было чем-то чуждым, ненужным, тем, что следовало вычеркнуть, но оно всё равно продолжало звучать — в её голосе, в его собственной голове.
Эвелин медленно вдохнула, не спеша отвечать сразу, и вместо слов осторожно подняла скованные руки, позволяя пальцам едва коснуться его подбородка. Жест был неловким из-за наручников, но в нём не было ни колебаний, ни страха, только тихая, упрямая попытка достучаться до него хоть как-то.
Баки замер.
Он не отстранился, хотя должен был. Не оттолкнул её, не перехватил руки, не прервал этот контакт. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде впервые появилась тень растерянности, едва заметная, но достаточная, чтобы нарушить прежнюю холодную пустоту.
Почему?
Этот вопрос мелькнул в сознании почти мгновенно, но не получил ответа. Он не понимал, откуда берётся это странное ощущение, это необъяснимое притяжение, словно её присутствие отзывалось внутри чем-то знакомым, чем-то, что не должно было существовать. Кто она? Почему ему кажется что он знаком с этой девушкой?
Его взгляд невольно скользнул ниже, задержавшись на её губах, и это движение было почти незаметным, почти случайным, но слишком живым для того, кем он должен был быть. В этот короткий момент тишины что-то внутри него дрогнуло, едва ощутимо, но достаточно, чтобы нарушить выстроенную систему, заставляя на долю секунды забыть о приказах, о цели, о том, кем он является сейчас.
Он не должен был этого делать. Всё в нём — выученное, вбитое, холодное — требовало отстраниться, разорвать контакт, вернуть контроль, но вместо этого он вдруг подался вперёд, резко, почти отчаянно, словно подчиняясь не приказу, а чему-то куда более древнему и упрямому, и его губы накрыли её.
Эвелин тихо охнула от неожиданности, не успев ни отреагировать, ни осмыслить происходящее, и на мгновение её тело словно замерло, потеряв опору в реальности, но уже в следующую секунду она почувствовала в этом поцелуе не грубость, не холод, к которому была готова, а напряжение, сдержанное и рвущееся наружу, как будто он сам не понимал, что делает.
Его губы были жёсткими, требовательными, почти резкими в первом прикосновении, но в этом движении ощущалась не агрессия, а какая-то ломкая, скрытая под слоями контроля жажда — не столько её, сколько чего-то, что он сам не мог назвать. Он будто пытался через это прикосновение найти ответ, зацепиться за ускользающее чувство, которое она в нём вызывала.
Её дыхание сбилось, и, несмотря на внезапность, она не отстранилась. Напротив, в её движении была та же решимость, что и в словах раньше: она чуть подалась навстречу, отвечая, позволяя этому моменту случиться, словно понимала — сейчас он не Солдат, не оружие, не чей-то приказ, а человек, который на долю секунды теряет контроль над тем, кем его сделали.
Его рука на её плече напряглась, пальцы сжались сильнее, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит, и этот поцелуй стал глубже, неуверенно, но всё более настойчиво, как будто он пытался удержать это ощущение, разобраться в нём, впитать его, прежде чем оно снова исчезнет.
Но вместе с этим в нём росло и другое — напряжение, почти болезненное, как если бы сам этот момент шёл против всего, кем он был сейчас. Его дыхание стало тяжелее, прерывистее, и в какой-то миг он замер, не разрывая расстояния полностью, оставаясь слишком близко, так, что их дыхание смешивалось, а взгляд вновь встретился с её глазами.
И в этом взгляде уже не было прежней пустоты. Там было что-то ещё, словно этот короткий, внезапный поцелуй сумел на мгновение пробить трещину в идеально выстроенной оболочке.
Её дыхание не успело выровняться, как она, не отводя от него взгляда, тихо произнесла:
— Джеймс...
Это имя прозвучало иначе, чем раньше — мягче, глубже, словно оно не просто обращалось к нему, а касалось чего-то внутри, того, что он так отчаянно пытался удержать под контролем.
И этого оказалось достаточно.
Он резко отстранился, будто её голос стал последней гранью, которую он не смог переступить. Взгляд снова стал жёстким и холодным, но теперь в этой холодности чувствовалась напряжённость, как будто он силой возвращал себе прежнее состояние. Не сказав ни слова, он развернулся и быстрым шагом вышел из камеры, не оглянувшись, словно боялся, что если задержится хоть на секунду, то уже не сможет уйти.
Дверь с глухим звуком закрылась за ним, оставляя Эвелин одну.
Прошло всего несколько секунд — коротких, но тяжёлых, наполненных остатками того напряжения, которое всё ещё витало в воздухе, — прежде чем дверь снова открылась. На этот раз в проёме появился другой человек — один из вооружённых солдат Гэбриела. Его присутствие сразу ощущалось иначе: без колебаний, без внутренней борьбы, лишь сухая, чёткая функция.
— На выход. Немедленно, — произнёс он без лишних эмоций, делая шаг внутрь.
Эвелин медленно повернула голову в его сторону, на мгновение задержалась, будто возвращаясь в реальность окончательно, а затем так же неторопливо направилась к выходу. В её движениях не было спешки, не было покорности — лишь сдержанная собранность, будто она сама выбирала идти, а не подчинялась приказу.
Она уже почти пересекла порог, когда солдат сзади раздражённо подтолкнул её в спину, требуя ускориться.
— Быстрее, — бросил он коротко.
Эвелин чуть подалась вперёд от толчка, но не споткнулась и не обернулась. Лишь на долю секунды её губы сжались сильнее, прежде чем она продолжила идти, теперь чуть быстрее, исчезая в коридоре под пристальным взглядом сопровождающего.
Её вели по длинному коридору, шаги глухо отдавались в пространстве, и с каждым поворотом становилось всё яснее, что ведут её не просто в другую камеру. Воздух здесь был другим — тяжелее, плотнее, пропитанный чем-то металлическим и едва уловимо химическим. Эвелин не задавала вопросов и не сопротивлялась, лишь внимательно следила за окружающим, запоминая детали, словно каждая из них могла однажды оказаться важной.
Наконец они остановились у широкой двери, которая открылась с тем же сухим механическим звуком, и её ввели внутрь.
Помещение оказалось просторным, значительно больше той камеры, в которой её держали, но при этом не менее давящим. Свет был приглушённым, тусклым, падающим сверху неровными полосами, оставляя углы в полутени, из-за чего пространство казалось ещё более холодным и безжизненным. У самого входа, по обе стороны, уже стояли вооружённые охранники, неподвижные, словно часть самой конструкции, и их присутствие сразу давало понять — выйти отсюда без разрешения невозможно.
Лин медленно прошла вперёд, позволяя взгляду скользить по комнате, и вскоре её внимание привлекли столы и металлические стойки, расставленные вдоль стен. На них располагались различные препараты: ампулы, шприцы, прозрачные колбы с жидкостями разного оттенка, аккуратно выстроенные в ряд, словно инструменты для тщательно спланированной процедуры.
Она остановилась на мгновение, чуть прищурившись, и в её взгляде появилась холодная, почти отстранённая сосредоточенность. Понимание пришло быстро и без лишних догадок.
Снова.
За эту неделю это уже не было чем-то новым. Она знала, что будет дальше — знала, что эти вещества не просто ослабляют, а ломают, подавляют, стирают границы между телом и сознанием. Но на этот раз внутри не было прежнего страха, лишь напряжение и готовность выдержать ещё один раунд.
Прошло всего несколько мгновений, прежде чем дверь за её спиной вновь открылась.
Шаги, более уверенные, размеренные, чем у охраны, разнеслись по помещению, и Эвелин обернулась. В проёме появился Гэбриел. Его присутствие сразу изменило атмосферу, сделало её ещё более тяжёлой, будто само пространство подстраивалось под него. Он вошёл неспешно, оглядывая комнату так, словно всё происходящее здесь было лишь частью давно продуманного процесса.
Следом за ним появился Баки.
Он остановился чуть позади, оставаясь в тени, но даже это расстояние не могло скрыть его присутствия. Холодный, собранный, вновь тот самый Солдат, каким она видела его до этого... и всё же теперь в его неподвижности ощущалось нечто иное, почти неуловимое, но уже не такое пустое, как прежде.
Эвелин медленно отвела от него взгляд и отвернулась, вновь поворачиваясь к ним спиной, будто сознательно обрывая эту тонкую, едва уловимую связь, которая на мгновение возникла между ними раньше. Её губы чуть сжались, превращаясь в тонкую линию, в этом жесте читалось сдержанное напряжение и тихое упрямство, которое она не позволяла себе проявить открыто, но и не пыталась скрыть до конца.
Она слышала, как шаги приближаются, ровные, уверенные, лишённые спешки, и не оборачивалась, позволяя звуку самому сказать ей, кто именно подходит. Гэбриел остановился неподалёку, не вторгаясь в её пространство полностью, но оставаясь достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось почти физически.
Лёгкая усмешка скользнула в его голосе, когда он заговорил:
— Это будет последняя процедура.
Слова прозвучали спокойно, почти буднично, как если бы речь шла о чём-то обыденном, лишённом всякой значимости, и именно это делало их ещё более тяжёлыми.
Эвелин медленно опустила взгляд на свои руки. Металл наручников холодно впивался в кожу, а на запястьях, чуть выше, были заметны следы прошлых инъекций — потемневшие точки, некоторые из которых ещё не успели зажить до конца. Кожа там оставалась чувствительной, слегка воспалённой, и даже сейчас она могла почти ощутить ту тупую боль, которая неизменно следовала за каждым уколом.
Её пальцы едва заметно сжались, насколько позволяли скованные руки, и на секунду в этом жесте мелькнуло нечто большее, чем просто реакция на физическое состояние — усталость, накопленная за всё это время, и вместе с ней глухое, упрямое сопротивление.
Она не подняла взгляда сразу. Смотрела на эти следы, словно запоминая их, как напоминание о том, через что уже прошла и через что ей ещё предстоит пройти, и лишь спустя мгновение медленно вдохнула, возвращая себе прежнюю собранность, не позволяя ни одному из этих ощущений прорваться наружу.
Гэбриел тихо усмехнулся, и этот звук прозвучал в тишине помещения неожиданно отчётливо, словно он наслаждался не только происходящим, но и самим ожиданием того, что должно было последовать дальше. Он не спешил, позволив паузе затянуться, будто давая его словам повиснуть в воздухе, а затем чуть склонил голову, рассматривая её спину с тем вниманием, в котором не было ни капли сочувствия.
— Грустно, конечно, будет с тобой расставаться... — произнёс он почти мягко, но в этой мягкости ощущалась фальшь, тянущаяся, липкая, как тонкий слой яда, скрытого под оболочкой спокойствия.
Эвелин не обернулась. Она стояла так же неподвижно, лишь чуть сильнее выпрямившись, будто собирая себя в одно целое перед тем, как задать вопрос, который уже давно назревал.
— Ты меня убьёшь? — её голос прозвучал холодно, ровно, без колебаний, словно речь шла не о ней самой.
Гэбриел коротко рассмеялся, и этот смех прозвучал резко, почти насмешливо, разрезая пространство.
— Ты действительно думаешь, что я так просто тебя убью? — он сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними, и теперь его голос стал тише, но от этого лишь более давящим. — Это было бы слишком... просто.
Он остановился за её спиной, чуть склонившись вперёд, словно его слова должны были дойти до неё не только смыслом, но и самим присутствием.
— Конечно, именно ты умрёшь, — продолжил он спокойно, почти буднично, будто констатировал неизбежный факт. — Точнее, та, что находится внутри тебя... она займёт твоё место.
Он на мгновение замолчал, позволяя этой мысли осесть, укорениться, и в этой короткой паузе в его взгляде мелькнула холодная уверенность.
— И она будет подчиняться мне, — добавил он уже тише, почти с удовлетворением. — В этом я не сомневаюсь.
Гэбриел повернулся к охране, скользнув по ним взглядом, в котором промелькнула довольная, холодная улыбка, словно всё происходящее уже было решено задолго до этого момента.
— И от прежней тебя ничего не останется.
Его слова ещё не успели окончательно раствориться в воздухе, как тишину резко разорвал звук распахнувшейся двери. Он был слишком резким, слишком поспешным для этого места, где всё до этого двигалось с выверенной, почти механической точностью. В помещение буквально ворвались двое солдат, и по их сбившемуся дыханию, по напряжённым движениям было сразу понятно — произошло что-то, что не входило в планы.
— Сэр, — один из них заговорил первым, стараясь удержать голос ровным, но в нём всё равно проскальзывало напряжение, — наши учёные... они мертвы.
На мгновение всё словно замерло.
Гэбриел резко обернулся к ним, и в этом движении не осталось ни прежней спокойной уверенности, ни показной мягкости — лишь вспышка ярости.
— Куда вы смотрели? — его голос стал жёстким, почти резким, и в нём больше не было ни капли насмешки. — Кто посмел?
Солдаты переглянулись лишь на долю секунды, прежде чем второй ответил, чуть быстрее, будто боялся не успеть:
— Все камеры вырублены, сэр... наблюдатель тоже мёртв. Мы не знаем, как это произошло.
Взгляд Гэбриела потемнел, сжавшись в одну точку, словно он уже перебирал в голове возможные варианты, отбрасывая один за другим. На мгновение он замолчал, но эта пауза не была растерянной — в ней ощущалась напряжённая, холодная работа мысли, за которой снова начала проступать та же опасная собранность.
— За мной, — бросил он резко, не повышая голоса, но так, что приказ не оставлял места для промедления.
Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, не удостоив Эвелин ни взглядом, ни словом, словно в данный момент она перестала быть приоритетом. Солдаты тут же последовали за ним, и через несколько секунд дверь за ними вновь закрылась, оставляя помещение в прежней, но теперь уже тревожно напряжённой тишине.
Эвелин осталась стоять там же, где и прежде. Охрана по обе стороны выхода не сдвинулась с места, их присутствие по-прежнему было непоколебимым, как будто даже внезапные события не могли нарушить их функцию.
И только Баки не отводил от неё взгляда.
Он стоял чуть в стороне, всё так же неподвижный, но теперь в этой неподвижности было нечто иное — не просто контроль, не просто холодная отрешённость. Его взгляд был прикован к ней, внимательный, напряжённый, будто он пытался уловить в ней что-то, что ускользало от него, но не отпускало.
Лин на мгновение прикрыла глаза, тяжело выдыхая, словно пытаясь удержать внутри всё, что только что прозвучало, не дать этим словам укорениться глубже, чем они уже успели, и в этой короткой паузе пространство вокруг вновь стало казаться вязким, тянущимся, как перед бурей, когда воздух уже наполнен напряжением, но удар ещё не произошёл.
И он не заставил себя ждать.
Резкий, пронзительный звук сирены вспорол тишину, заполняя помещение тревожным воем, который мгновенно выбивал из равновесия, не оставляя ни малейшего сомнения — что-то пошло не так. Этот звук был чужд этой выверенной, контролируемой системе, он был слишком хаотичным, слишком живым, и в нём чувствовалась угроза, стремительно распространяющаяся по всему комплексу.
Эвелин резко открыла глаза и обернулась, уловив движение за спиной, и почти сразу услышала приглушённый шум, доносящийся из коридора — быстрые шаги, крики, короткие команды, сливающиеся в единый переполох. Но то, что она увидела в следующее мгновение, заставило её замереть.
Двое солдат, которые ещё секунду назад стояли у выхода, теперь лежали на полу, обездвиженные, выбитые из сознания, их тела были неестественно неподвижны, словно кто-то просто вычеркнул их из происходящего. Рядом с ними, склонившись, уже находился Баки.
Он двигался быстро, точно, без лишних жестов, и в этих движениях вновь проявлялась та же выверенная, почти машинальная эффективность, но теперь направленная не на выполнение приказа, а на нечто иное. Он поднял с пола оружие — не простой пистолет, а более тяжёлое, массивное, предназначенное не для точечных действий, а для подавления, и на секунду проверил его, словно убеждаясь, что оно готово к использованию.
Затем он выпрямился и обернулся к ней.
В его взгляде больше не было прежней пустоты, но и ясности в нём тоже не было — лишь напряжённая, сосредоточенная решимость, будто он действовал на грани между тем, кем был, и тем, кем его сделали.
— Подними руки над головой, — произнёс он коротко, жёстко, направляя оружие в её сторону.
Эвелин нахмурилась, не двигаясь с места, и в её голосе прозвучало искреннее непонимание:
— Что?..
Она смотрела на него, пытаясь уловить в этом приказе смысл, который ускользал, не укладываясь в происходящее, но Баки не стал объяснять. Его взгляд лишь стал жёстче.
— Подними руки, — повторил он, уже резче, без тени колебания.
На этот раз она подчинилась. Медленно, не сводя с него глаз, она подняла скованные руки вверх, металл наручников тихо звякнул в напряжённой тишине, и в этот момент расстояние между ними стало ощутимо острее, как будто всё вокруг сузилось до одной линии — от его оружия к её запястьям.
Баки чуть скорректировал положение, прицеливаясь точнее, и на долю секунды замер, словно выверяя каждую деталь.
А затем нажал на спуск.
Громкий выстрел разорвал пространство, эхом отразившись от стен, и пуля ударила точно в металл наручников. За первым последовал второй, ещё один, каждый из них приходился в одну и ту же точку, с точностью, в которой не было ни случайности, ни сомнения. Искры коротко вспыхнули, разлетаясь в стороны, и металл дрогнул под этим натиском, не выдерживая давления.
Последний выстрел прозвучал особенно резко.
И в следующую секунду напряжение, державшее её руки скованными, исчезло.
Эвелин медленно опустила руки, и на секунду они будто не сразу послушались её, затёкшие, тяжёлые, чужие после долгого сковывания, и она невольно поморщилась, осторожно потирая запястья, где кожа ещё хранила следы металла и уколов — болезненные, неровные, напоминающие о каждом дне, проведённом здесь.
Она подняла взгляд на него. На этот раз в её глазах не было ни страха, ни прежнего напряжения — лишь тихое, искреннее чувство, которое вырвалось почти само собой:
— Спасибо.
Слово прозвучало негромко, но в тишине помещения оно оказалось неожиданно весомым.
Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и остановилась совсем близко. Баки не отстранился. Напротив — его движение было почти незаметным, но он сам потянулся к ней, осторожно взяв её за руку. Его пальцы, сильные, привычные к оружию, сейчас действовали иначе — мягче, медленнее, будто он боялся причинить ещё больше боли.
Он провёл большим пальцем по её запястью, касаясь следов от наручников, затем чуть выше — там, где кожа была проколота иглами, и в этом прикосновении не было ни приказа, ни холодной необходимости. Лишь странная, непривычная для него самого осторожность.
Баки поднял взгляд на её лицо, задержавшись на нём на мгновение дольше, чем следовало, и тихо, уже без прежней жёсткости, спросил:
— Использовать силы сможешь?
Вопрос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая необходимость, почти надежда на ответ, который мог бы упростить то, что им предстояло.
Эвелин чуть покачала головой. Её дыхание всё ещё оставалось неровным, а внутри ощущалась та самая тяжесть, оставленная препаратами.
— Сейчас... вряд ли, — ответила она тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе.
Он замер на секунду, словно принимая этот ответ, а затем медленно отпустил её руку. Тепло его прикосновения исчезло так же неожиданно, как и появилось, и вместе с этим в его движениях вновь начала возвращаться та собранность, та чёткость, без которой он не мог существовать.
Баки отступил на шаг и повернулся к лежащим на полу солдатам. Его внимание мгновенно переключилось, движения снова стали быстрыми и точными. Он опустился на одно колено, проверяя одного из них, затем другого, и, не тратя лишнего времени, взял у второго оружие — более компактное, но всё ещё достаточно серьёзное, чтобы не оставлять сомнений в его назначении.
Выпрямившись, он повернулся к Эвелин и протянул его ей.
Она на мгновение задержала взгляд на протянутом оружии. Затем она уверенно взяла его, пальцы сразу легли правильно, почти инстинктивно, будто тело помнило то, что разум ещё не успел до конца осознать.
Лин быстро проверила его состояние: скользнула взглядом по корпусу, привычным движением убедилась, что магазин на месте, слегка повела плечом, примеряя вес, и едва заметно поправила хват, подстраивая под себя. Всё это заняло считанные секунды, но в этих движениях не было ни суеты, ни неуверенности — лишь собранная точность.
На мгновение она замерла, словно прислушиваясь к себе, к тому, как оружие ощущается в её руках, и только после этого подняла взгляд на Баки.
— Это ты вырубил камеры... и положил половину персонала? — спросила она, чуть нахмурившись, вглядываясь в него внимательнее, словно пыталась сопоставить то, что видела раньше, с тем, что происходило сейчас.
Баки стоял напротив, всё ещё напряжённый, но уже полностью собранный, как перед выходом в бой. Его взгляд на долю секунды задержался на ней, и в нём мелькнуло что-то трудноуловимое — не ответ, не отрицание, а скорее нежелание углубляться в это сейчас.
— Это не важно, — произнёс он коротко, почти отсекая сам вопрос.
Он сделал шаг в сторону выхода, бросив быстрый взгляд на дверь, за которой всё ещё слышался гул тревоги и отдалённые крики.
— Тебе нужно выбираться отсюда.
Его голос стал жёстче, деловитее, возвращаясь к привычной роли, но теперь в этих словах не было приказа в привычном смысле — лишь чёткое понимание, что времени у них почти не осталось.
Баки развернулся, больше не теряя ни секунды, и быстрым, уверенным шагом направился к выходу. Его движения были точными, отработанными до автоматизма, но теперь в них ощущалась иная цель — не выполнение приказа, а выбор, сделанный вопреки всему.
Эвелин последовала за ним почти сразу, не задавая лишних вопросов, лишь крепче сжимая оружие в руках. Дверь открылась с коротким механическим щелчком, и они вышли в коридор, где тревожная сирена продолжала разрывать пространство, отражаясь от стен глухим, давящим эхом.
Барнс остановился у самого выхода, прежде чем двинуться дальше, и быстро осмотрелся, его взгляд скользнул по коридору, цепляясь за каждую деталь — углы, повороты, возможные укрытия. На секунду он замер, прислушиваясь, словно вычленяя из хаоса звуков нужное, и только убедившись, что путь свободен, двинулся вперёд.
Он шёл быстро, не оглядываясь, будто точно знал, куда направляется, и не сомневался ни в одном повороте. Для него это пространство было не лабиринтом, а картой, выученной до мелочей. Для Эвелин же всё вокруг оставалось чужим — одинаковые стены, тусклый свет, коридоры, уводящие в неизвестность.
Она ускорила шаг, догоняя его, и, чуть нахмурившись, спросила:
— Куда мы идём?
Баки не остановился. Лишь на секунду повернул голову в её сторону, но взгляда не отвёл от пути впереди.
— Ты уйдёшь отсюда со своими друзьями, — ответил он коротко.
Слова прозвучали так, будто это уже было решено.
Эвелин замедлилась на долю секунды, и в её лице отразилось непонимание, которое почти сразу сменилось внезапной догадкой.
— С друзьями?.. — повторила она тише, а затем её взгляд резко изменился, словно в голове сошлись разрозненные куски. — Стив здесь? Ты...
Она не договорила.
Баки резко перебил её, не давая развить мысль, его голос стал жёстче, быстрее:
— Я видел их по камерам. — Он сделал ещё один поворот, не снижая темпа, и добавил уже короче. — До того, как вырубил их.
— Подожди, в смысле я уйду? Ты не пойдешь вместе с нами? — Лин нахмурилась, смотря на него.
— Нет, так будет лучше для всех.
— Барнс, я без тебя никуда не уйду!
— Поговорим об этом позже, — произнес он, на отрез отказываясь об этом говорить.
Они едва успели свернуть в следующий коридор, как всё здание вдруг вздрогнуло, заставляя бетон и металл откликнуться тяжёлой вибрацией. Свет на мгновение моргнул, вытянулся в тонкие, дрожащие полосы, и сирена, не умолкая, будто стала громче, навязчивее, впиваясь в сознание.
Баки резко остановился. Его лицо на секунду исказилось — не страхом, а пониманием. Он сжал челюсть, и в следующую секунду, не раздумывая, схватил Эвелин за руку, крепко, почти резко, словно боялся, что она исчезнет, если он отпустит.
— Он хочет поднять это место в воздух, — произнёс он сквозь зубы.
В его голосе не было сомнения.
Эвелин поджала губы, стиснув их так, что на мгновение потеряла цвет. Мысль об этом не пугала её так, как должна была — скорее, она укладывалась в ту логику безумия, которую Гэбриел уже успел показать.
Значит, он действительно готов уничтожить всё.
Ещё один толчок прокатился по полу, сильнее предыдущего. Где-то в глубине комплекса раздался глухой удар, будто массивные механизмы пришли в движение. Воздух стал тяжелее, словно само пространство начинало сжиматься, готовясь к чему-то необратимому.
— Быстрее, — коротко бросил Баки, потянув её за собой.
Они ускорились, почти переходя на бег, поворачивая один коридор за другим, когда внезапно впереди раздался резкий металлический звук — и в следующее мгновение прямо перед ними с оглушительным грохотом начали опускаться аварийные перегородки.
— Чёрт–
Баки дёрнул Эвелин вперёд, пытаясь проскочить, но первая тяжёлая плита уже ударилась о пол, перекрывая путь. Он резко остановился, оглядываясь, оценивая ситуацию за долю секунды, и потянул её в сторону, к узкому боковому проходу.
— Сюда!
Они успели свернуть буквально в последний момент, прежде чем за их спинами с глухим ударом опустилась ещё одна перегородка, отрезая прежний путь.
Коридор, в который они попали, был уже, темнее, с редкими мигающими лампами, отбрасывающими рваные тени на стены. Здесь сирена звучала глуше, но от этого только сильнее давила.
Баки замедлился всего на секунду, чтобы сориентироваться, и сделал шаг вперёд — и именно в этот момент всё снова изменилось. Глухой треск раздался где-то над ними.
Сначала — тонкий, почти незаметный. Затем — резкий.
Потолок впереди дрогнул, и в следующую секунду часть конструкции обрушилась вниз с оглушительным грохотом, выбрасывая в воздух пыль и обломки. Ударная волна прошлась по коридору, отбрасывая их назад.
— Лин!
Баки рефлекторно рванул её к себе, но слишком поздно.
Пол под её ногами вдруг ушёл вниз — не полностью, лишь участок, но этого оказалось достаточно. Металл с протяжным скрежетом провалился, открывая тёмный технический уровень ниже, и Эвелин, потеряв опору, резко сорвалась вниз.
Её пальцы на мгновение сжали его руку.
Секунда. Ещё одна. И хватка сорвалась.
Баки резко подался вперёд, падая на колено у края провала, пытаясь дотянуться, но под ним уже осыпались мелкие обломки, скользя вниз вслед за ней.
— Лин!
Его голос сорвался, прозвучав глухо в шуме обрушения. Но внизу уже была лишь темнота, разрезанная редкими искрами от повреждённых проводов.
А между ними — разлом.
Удар о поверхность выбил из неё воздух так резко, что на мгновение всё вокруг стало глухим и пустым, будто звук просто исчез. Эвелин зажмурилась, чувствуя, как боль расползается по телу тупыми, тяжёлыми волнами, и только через несколько секунд смогла сделать судорожный вдох, который сорвался в кашель.
Она перевернулась на бок, упираясь ладонями в холодный металлический пол, и с усилием приподнялась, пытаясь вернуть контроль над телом. В висках глухо стучало, перед глазами на мгновение потемнело, но она упрямо заставила себя выпрямиться.
Первое, что она сделала — подняла взгляд вверх.
Там, где ещё секунды назад был Баки, теперь зиял рваный проём, окружённый искорёженными краями металла. Сверху сыпалась пыль, иногда срывались мелкие обломки, падая вниз с сухим звоном. Сквозь этот разлом пробивался свет, но он казался далёким, чужим, как будто принадлежал другому миру.
— Чёрт... — выдохнула она хрипло, всё ещё пытаясь отдышаться.
Ответа не было.
Лишь сирена, доносящаяся теперь глухо, будто через толщу стен, и редкое потрескивание проводов где-то поблизости.
Эвелин стиснула зубы и, опираясь на ближайшую стену, заставила себя встать. Ноги на мгновение предательски дрогнули, но она удержалась, глубоко вдохнула и огляделась.
Это был технический уровень — узкий, тёмный, с переплетением труб, кабелей и металлических конструкций. Свет здесь был слабым, прерывистым, от редких аварийных ламп, которые едва освещали путь. Воздух пах гарью и озоном.
Оставаться на месте было бессмысленно.
Она двинулась вперёд. Каждый шаг отдавался лёгкой болью, но она не замедлялась, лишь крепче сжимала оружие в руке, прислушиваясь к каждому звуку. Коридоры здесь были уже, запутаннее, и казалось, что они ведут не вперёд, а куда-то вглубь, в самое сердце этого места.
Где-то впереди послышался звук.
Шаги.
Она резко остановилась. Тишина на секунду натянулась, как струна. И затем из полумрака, словно вынырнув из него, появился он.
Гэбриел шёл спокойно, неторопливо, будто происходящее вокруг не имело над ним никакой власти. Его взгляд сразу нашёл её, и на губах появилась та самая улыбка — холодная, чуть насмешливая, как будто он и не сомневался, что встретит её именно здесь.
— Далеко собралась? — произнёс он, слегка склонив голову набок.
Девушка замерла, сжав оружие крепче, но не поднимая его сразу. Между ними повисло напряжение.
— Думаешь, я тебя так просто отпущу?
Он не стал ждать ответа.
Движение было резким.
Гэбриел рванулся вперёд, сокращая расстояние между ними в одно мгновение, и Эвелин едва успела отреагировать — она отступила, вскидывая оружие, но он уже был слишком близко. Удар пришёлся по её руке, выбивая прицел, и она отшатнулась, едва удержав равновесие.
— Чёрт–
Она попыталась сосредоточиться, отступая ещё на шаг, и в следующий момент сжала пальцы, пытаясь вызвать то, что должно было быть внутри неё.
Но вместо привычного отклика — лишь пустота.
Слабый импульс, почти незаметный, проскользнул сквозь неё и тут же рассыпался.
Гэбриел это заметил и его улыбка стала шире.
— Всё ещё не работает? — тихо, почти с удовольствием произнёс он и снова двинулся вперёд.
И на этот раз — без спешки.
Эвелин отступала, ловко уводя корпус в сторону каждый раз, когда он сокращал дистанцию, скользя вдоль узкого коридора, где каждый шаг отзывался эхом, и старалась не дать ему загнать себя в угол, хотя пространство вокруг словно само подталкивало к этому — стены сдвигались ближе, тени становились плотнее, воздух тяжелел с каждой секундой.
Она не поднимала оружие.
Её движения были оборонительными — уклон, шаг назад, поворот, попытка сохранить расстояние, и в этом упрямом отказе атаковать было нечто большее, чем просто осторожность.
— Послушай... — выдохнула она, едва успевая увернуться от его следующего удара, который прошёл в опасной близости от плеча. — Я не хочу с тобой драться.
Слова сорвались быстро, на выдохе, но он их будто не услышал.
Или не захотел услышать.
Гэбриел двигался иначе — жёстче, прямолинейнее, не тратя времени на сомнения, и каждый его шаг был направлен только на одно: сломать её сопротивление, не оставляя пространства ни для разговоров, ни для выбора.
Он снова пошёл вперёд.
Эвелин резко сместилась в сторону, чувствуя, как спиной почти задевает холодный металл стены, и в этот момент где-то позади них раздался резкий треск.
Сначала один.
Потом второй.
И через мгновение из повреждённых кабелей, тянущихся вдоль потолка, вырвались искры.
Они посыпались вниз короткими вспышками, ослепляющими в полумраке, и почти сразу за этим вспыхнуло пламя — сначала слабое, едва заметное, но живое, жадное, цепляющееся за всё, что могло гореть.
Запах озона сменился резким запахом гари. Огонь начал распространяться. Медленно, но неотвратимо. Ленты кабелей, изоляция, какие-то забытые материалы вдоль стен — всё это вспыхивало, словно само пространство решило вмешаться, превращая их столкновение во что-то более опасное, чем просто драка.
Эвелин на мгновение отвлеклась, бросив взгляд в сторону разгорающегося огня, и этого оказалось достаточно.
Гэбриел воспользовался этим мгновением.
Он резко сократил дистанцию, и его рука сомкнулась на её предплечье, с силой дёрнув её на себя. Эвелин резко вдохнула, но не позволила себе потерять равновесие — она вывернулась, почти инстинктивно, разворачиваясь корпусом и высвобождая руку, и в следующую секунду уже сама оттолкнула его от себя.
Она отступила на шаг, тяжело дыша, чувствуя, как тепло огня начинает ощущаться даже здесь, как воздух становится суше, плотнее.
— Я серьёзно... — произнесла она, уже тише, но жёстче, взгляд её на секунду встретился с его. — Я не хочу–
Он снова пошёл на неё.
И на этот раз Эвелин не стала только уклоняться.
Когда он приблизился, она резко сместилась в сторону, перехватывая его движение, и ударила — не со всей силы, но достаточно, чтобы сбить его ритм, заставить на долю секунды остановиться. Это не было атакой в полном смысле слова, скорее — вынужденной реакцией, попыткой удержать дистанцию, не дать ему полностью взять контроль.
Но этого оказалось достаточно, чтобы понять:
она не сможет избежать этого.
Огонь тем временем разгорался сильнее.
Пламя уже не просто вспыхивало — оно тянулось вверх, охватывая кабели, перебрасываясь на соседние участки, и свет от него начал заполнять коридор, вытесняя тусклое аварийное освещение. Тени ожили, начали двигаться по стенам, и в этом мерцающем свете всё происходящее стало казаться ещё более нереальным.
Жар усиливался с каждой секундой. И выхода из этого становилось всё меньше.
Гэбриел изменил тактику почти незаметно — его движения стали медленнее, вывереннее, будто он больше не пытался просто подавить её напором, а начал играть, выжидая, просчитывая, позволяя ей думать, что у неё есть пространство для манёвра, хотя на самом деле это пространство сужалось с каждым его шагом, с каждым поворотом его корпуса, с каждым взглядом, который он не отводил от неё ни на секунду, и в какой-то момент Эвелин слишком поздно поняла, что он ведёт её именно туда, куда ему нужно.
Он остановился на долю секунды, почти лениво, и именно в этот момент в его руке блеснуло лезвие. Мужчина рванулся вперёд, сокращая расстояние, и удар был направлен точно, без колебаний, будто он уже видел этот исход — как сталь входит в плоть, как она не успевает среагировать, как всё заканчивается.
Но в ту же секунду что-то внутри неё сорвалось.
Сила вырвалась наружу внезапно, резко, словно до этого момента её удерживали под толщей воды, и теперь она прорвалась сквозь всё сразу, обрушившись волной, которая не поддавалась контролю, не подчинялась логике, а просто существовала.
Воздух вокруг дрогнул.
И в следующий момент невидимый импульс ударил Гэбриела, сбивая его с ног с такой силой, что он буквально отлетел назад, теряя равновесие, и с глухим, тяжёлым звуком врезался в металлическую поверхность позади, прежде чем рухнуть на пол.
Нож со звоном выскользнул из его руки, прокатившись в сторону.
Эвелин замерла на месте, тяжело дыша, не до конца осознавая, что именно произошло, но ощущая, как внутри неё всё ещё вибрирует эта сила — нестабильная,как пульс, который только что вырвался из-под контроля.
Осторожно, но уже без прежнего отступления, без страха, который до этого сковывал её движения, и остановилась рядом с ним, глядя сверху вниз, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, насколько сильно он пострадал, насколько у неё есть время.
Огонь к этому моменту уже не просто распространялся — он захватывал пространство.
Пламя поднималось выше, перебрасываясь с одного участка на другой, жадно поглощая всё, что попадалось на пути, и жар стал ощутимым, почти болезненным, обволакивая, заставляя дыхание становиться тяжелее, а воздух — суше, словно каждый вдох требовал усилия.
Эвелин на секунду закрыла глаза, сосредоточиваясь.
Она вдохнула глубже, медленно, пытаясь удержать это ощущение, не дать ему снова рассыпаться, и в этот раз сила откликнулась иначе — не всплеском, не ударом, а чем-то более ровным, более собранным, будто она наконец смогла дотянуться до неё осознанно.
Свет возник сначала едва заметно. Он начал формироваться вокруг неё, словно тонкая дымка, которая постепенно уплотнялась, обретала форму, становилась чем-то большим, чем просто светом.
Эвелин не открывала глаза. И через мгновение вокруг них возник щит — полупрозрачный, мерцающий, с едва уловимыми переливами, словно поверхность воды, застывшей в движении, он окружил их, отделяя от огня, от жара, от всего, что происходило снаружи.
Пламя ударилось о него, но не прошло. Лишь скользнуло по поверхности, оставляя короткие всполохи света.
Внутри стало тише.
Не полностью — звуки всё ещё доносились, приглушённые, отдалённые, но пространство внутри щита будто стало отдельным, замкнутым, защищённым от хаоса снаружи.
Она медленно открыла глаза.
Голубое свечение отражалось в её взгляде, делая его глубже, почти нереальным, и на секунду она просто стояла, будто оказалась в чужой реальности, где огонь за пределами этого хрупкого купола больше не имел над ней власти, где время растянулось, позволяя ей наконец почувствовать — не страх, не боль, а саму силу, которая ещё недавно казалась недосягаемой.
Но это длилось недолго. Реальность вернулась вместе с глухим треском где-то за пределами щита, вместе с давящим жаром, который хоть и не проникал внутрь, но всё равно ощущался на уровне инстинкта, напоминая, что это укрытие — лишь временное, что у неё есть всего несколько минут, может меньше.
Девушка медленно опустилась на колени рядом с Гэбриелом, движение было осторожным, почти выверенным, словно она боялась нарушить ту хрупкую устойчивость, которую только что обрела. Она протянула руку, пальцы слегка дрогнули — не от страха, а от напряжения, которое всё ещё не отпускало её тело — и коснулась его запястья, нащупывая пульс.
Секунда, ещё одна. И затем — ритм. Слабый, но чёткий.
Он был жив.
Она выдохнула, сама не замечая, как задерживала дыхание всё это время, и на мгновение её плечи опустились, позволяя себе эту короткую, незаметную передышку.
Эвелин медленно убрала руку, но не сразу встала, задержавшись в этом положении, будто собирая мысли, которые разбегались в разные стороны, пытаясь ухватиться за что-то одно, за план, за выход, за шанс.
Она начала осматриваться. Сначала на границу щита — на тонкую, мерцающую поверхность, которая едва заметно колебалась под натиском огня, словно дышала вместе с ней, отражая её состояние, её концентрацию.
Пламя уже охватило значительную часть коридора, и то, что ещё недавно казалось проходом, теперь превращалось в ловушку — огонь перекрывал один участок за другим, оставляя лишь узкие, нестабильные промежутки, которые могли исчезнуть в любой момент. Металлические конструкции нагревались, деформировались, где-то срывались вниз, и каждый новый звук заставлял пространство казаться ещё более ненадёжным.
Но среди этого хаоса всё ещё были проходы. Эвелин прищурилась, всматриваясь внимательнее, пытаясь не просто увидеть, а просчитать — куда можно двинуться, где ещё есть шанс пройти, где огонь только начинает разгораться, а не уже пожирает всё без остатка.
Её взгляд зацепился за узкий технический тоннель сбоку, почти скрытый за переплетением труб и кабелей, который на первый взгляд казался тупиком, но если смотреть внимательнее — уходил дальше, вглубь, возможно, обходя основной коридор, и в этом неприметном, почти спрятанном проходе было что-то обнадёживающее. Как будто сама структура этого места оставила ей шанс, тонкую нить, за которую ещё можно было ухватиться, если действовать быстро и без колебаний.
Она уже собиралась встать. Разорвать это короткое затишье и использовать его, пока Гэбриел не пришёл в себя.
Но резкая боль вспыхнула внизу живота так внезапно и так ярко, что на секунду у неё буквально перехватило дыхание, словно воздух просто выбили из лёгких, и мир вокруг сузился до одной точки, до одного ощущения, которое разом вытеснило всё остальное.
Она замерла и очень медленно опустила взгляд. И увидела лезвие. Тонкое, холодное, безжалостно точное — оно вошло в неё под углом, почти незаметно пробив ткань, словно было там всегда, словно она просто не замечала его до этого момента.
На долю секунды всё вокруг словно остановилось — огонь за пределами купола, дрожащий свет, даже собственное дыхание — всё стало вторичным, отдалённым, как будто происходило где-то очень далеко.
Она подняла взгляд на Гэбриела, который уже был на ногах.
Он стоял почти вплотную, и его пальцы всё ещё сжимали рукоять ножа, словно он и не собирался её отпускать, словно это был лишь ещё один шаг, ещё одно действие в цепочке, которую он выстроил задолго до этого момента.
На его губах появилась улыбка. Чуть искривлённая, почти насмешливая.
— Дежавю, не находишь? — произнёс он тихо, склонив голову, и в его голосе было нечто пугающе спокойное, будто для него это действительно было повторением, сценой, которую он уже проживал.
Эвелин не успела ответить. Он резко дёрнул нож. Лезвие вышло так же внезапно, как вошло, оставляя за собой вспышку боли, куда более острую, чем прежде, разрывающую, почти ослепляющую, и в этот момент всё внутри неё словно надломилось.
Она резко подалась вперёд, теряя опору, и опустилась на одно колено, инстинктивно выставляя руку вперёд, чтобы не упасть полностью, пальцы с силой упёрлись в холодный пол, скользнув по нему. Вторая рука сразу же прижалась к ране.
Кровь сочилась сквозь пальцы, быстро, не останавливаясь, и это ощущение было почти нереальным — как будто тело не успевало осознать масштаб происходящего, а разум отказывался принимать его полностью.
И в этот же момент купол исчез. Голубое свечение дрогнуло, и рассыпалось, растворяясь в воздухе так же внезапно, как появилось, оставляя их снова наедине с огнём.
Жар ударил сразу. Пламя, больше ничем не сдерживаемое, рванулось ближе, захватывая пространство, заполняя его светом и движением, превращая всё вокруг в хаос из огня, дыма и рушащегося металла.
Эвелин стиснула зубы, пытаясь удержаться в сознании, не дать боли полностью поглотить её, но тело предательски подводило, слабость подступала слишком быстро, размывая границы, замедляя реакции.
Гэбриел медленно опустился перед ней на корточки, без спешки, лениво, словно у него было достаточно времени, словно вокруг не бушевал огонь, не рушилось здание, не исчезали секунды, которые для неё сейчас были решающими. В этом спокойствии было что-то особенно жестокое, что-то нарочито холодное, лишённое даже намёка на сомнение.
— Так приятно видеть твои мучения, — произнёс он тихо, почти мягко, но в этой мягкости не было ничего человеческого. — После того, как ты принесла мне столько боли.
Слова ударили сильнее, чем должны были. Не потому что она не знала этого. А потому что какая-то часть её всё ещё надеялась, что это не так. Что всё было иначе.
Эвелин подняла на него взгляд. Слёзы уже не держались, они текли свободно, смешиваясь с копотью, с потом, с болью, и делали картину перед глазами ещё более размытой, ещё менее устойчивой, словно мир вокруг неё распадался не только физически, но и внутри неё самой.
Она не ответила. Не потому что не могла. А потому что не нашла в себе ни одного слова, которое имело бы значение.
Всё, что оставалось — тяжёлое, давящее чувство вины, которое поднималось изнутри, заполняло грудь, сжимало сильнее, чем рана, сильнее, чем страх.
"Это я."
Мысль вспыхнула резко.
"Это все из-за меня."
Её взгляд опустился вниз, на тёмное пятно крови, которое медленно расползалось под ней, становясь всё больше, всё заметнее, как немое доказательство её слабости, её ошибки, её неспособности остановить это раньше.
Гэбриел наблюдал за этим и его губы снова тронула улыбка.
— Надеюсь, ты сгоришь дотла, — добавил он равнодушно, будто это было просто заключение, итог, к которому всё и шло.
Он начал подниматься, но в следующую секунду всё изменилось.
Глухой удар разорвал пространство между ними, тяжёлый, с силой, от которой даже воздух будто вздрогнул, и Гэбриел не успел среагировать — его буквально выбило вперёд, тело дёрнулось, теряя опору, и он рухнул на пол с хриплым, сорвавшимся звуком, в котором впервые прозвучала неуверенность.
Эвелин вздрогнула и резко подняла взгляд.
Сквозь слёзы, сквозь мутную пелену, которая застилала глаза, искажая всё вокруг, делая силуэты расплывчатыми. Но даже так она увидела фигуру. И она сразу же распознала в этом силуэте Баки.
Он стоял над Гэбриелом, нависая над ним, как тень, как нечто неотвратимое, и в его лице не было ни колебаний, ни сомнений — только сдержанная, холодная ярость, которая казалась куда опаснее, что их вокруг окружало.
Его грудь тяжело поднималась от быстрого дыхания, взгляд был прикован к Гэбриелу, и в этом взгляде не было ни колебаний, ни привычной сдержанности — только холодная, сжатая до предела ярость, которая не нуждалась в словах. Всё уже было решено задолго до этого момента, в каждой секунде, что он искал её, в каждом шаге, который привёл его сюда.
Эвелин почти ничего не видела. Мир вокруг неё начал расплываться, словно кто-то медленно стирал его границы, смешивая свет, тени и огонь в одно бесформенное пятно, в котором было невозможно зацепиться за детали, невозможно удержать чёткую картину происходящего. Звуки доходили до неё с запозданием, глухо, словно сквозь толщу воды — тяжёлые удары, резкие движения, чьи-то шаги, обрывки фраз, которые терялись, не складываясь в смысл.
Она слышала голоса, но не понимала слов.
Слышала, как что-то падает, как металл ударяется о металл, как огонь трещит всё ближе, но это уже не вызывало той паники, которая должна была быть — всё это будто отступало на второй план, становилось далёким, неважным по сравнению с тем, что происходило внутри неё.
Слабость усиливалась с каждой секундой. Тепло под ладонью становилось слишком ощутимым, и даже сквозь онемение она понимала — крови слишком много, она уходит слишком быстро, и удержать её не получается, сколько бы она ни сжимала пальцы, сколько бы ни пыталась остановить это.
Дыхание сбилось и в какой-то момент она слышит выстрел. Он прорезал эту вязкую тишину, в которой она уже начала тонуть, словно вспышка света в темноте, заставляя её вздрогнуть, почти инстинктивно, и на секунду вернуть ощущение реальности.
Баки опустил оружие. Медленно, будто только сейчас осознавая, что всё закончилось, и его пальцы на мгновение сжались сильнее, прежде чем он резко отбросил его в сторону, позволяя металлу со звоном удариться о пол и откатиться в огонь, где тот почти сразу исчез в свете пламени.
Он обернулся, и всё, что было в его взгляде до этого, исчезло. Осталось только одно — тревога, почти болезненная, мгновенно вытесняющая всё остальное.
Барнс двинулся к ней. Быстро, не думая ни о чём, кроме расстояния между ними, которое вдруг стало казаться непреодолимым, хотя ещё секунду назад его не существовало вовсе.
— Линни–
Его голос сорвался, но он даже не заметил этого. Он уже был почти рядом. Но не успел.
Где-то над ними раздался резкий, оглушающий треск, и в следующую секунду потолок, и без того повреждённый, не выдержал. Металл прогнулся, и затем рухнул вниз.
Баки попытался рвануться вперёд, сократить последние шаги, дотянуться до неё, прежде чем всё обрушится, но расстояние, казавшееся ничтожным, вдруг стало непреодолимым.
Обломки посыпались вниз, перекрывая путь, создавая между ними преграду.
Сквозь мутное, рваное сознание, где боль уже перестала быть отдельным ощущением и превратилась в фон, в тяжёлый шум внутри тела, Эвелин вдруг уловила голос. Он пробился сквозь треск огня, сквозь глухие удары рушащихся конструкций, сквозь собственное сбившееся дыхание — знакомый, слишком знакомый, чтобы быть просто эхо или иллюзией.
— Эвелин!
Крик был резким, живым, наполненным паникой и надеждой одновременно, и от этого сочетания внутри что-то болезненно дрогнуло, будто сознание на секунду попыталось зацепиться за него, удержаться, не уйти окончательно в темноту. Затем она услышала шаги — быстрые, тяжёлые, приближающиеся сквозь хаос, через завал, через огонь и дым, будто кто-то отчаянно пробивался к ней, не считаясь ни с чем вокруг.
И это «к ней» было последним, что она успела осознать.
И в следующий момент она уже не чувствовала холодный пол под собой — её тело оказалось в воздухе, в чужих руках, которые держали её уверенно и крепко, несмотря на хаос вокруг, несмотря на то, что всё рушилось и горело, и даже сквозь боль она инстинктивно почувствовала: это не враг.
Сквозь размытость перед глазами проступили черты лица — сначала нечёткие, как будто нарисованные сквозь воду, затем постепенно обретающие форму, и в этом лице, в этих знакомых, напряжённых глазах, она узнала Стива.
Его губы двигались, он что-то говорил, но слова уже не доходили полностью, растворяясь в шуме, теряясь на полпути к пониманию. Только выражение его лица было ясным — страх, решимость и что-то ещё, более глубокое, почти отчаянное.
Она попыталась удержаться за это зрение, за этот образ, за это лицо, которое вдруг стало единственной устойчивой точкой в рушащемся мире, но силы уходили слишком быстро.
Последнее, что она почувствовала, — это движение, тепло его рук и ощущение, что её уносят прочь от огня, от боли, от всего, что осталось позади.
А затем Эвелин окончательно потеряла сознание, растворившись в тишине.
***
Сознание возвращалось медленно, будто сквозь плотную, вязкую пелену, в которой каждое ощущение пробивалось с опозданием, не сразу находя своё место в реальности. Сначала были звуки — ровные, ритмичные, почти механические, похожие на работу приборов.
Постепенно мир начал обретать форму. Сначала — свет, мягкий, приглушённый, не режущий глаза, но и не дающий полного покоя, затем — очертания стен, холодных, ровных, лишённых уюта и привычных медицинских признаков, к которым она могла бы зацепиться как за что-то знакомое. Это место не было больницей, и это понимание пришло сразу.
Боль пришла следом, резко, как будто ждала именно этого момента. Сначала — в области живота, тупая, глубокая, отдающая при каждом вдохе, затем — по всему телу, рассыпанная мелкими, но многочисленными очагами, где ожоги и повреждения напоминали о себе даже при малейшем движении. Она невольно напряглась, пытаясь инстинктивно защититься от собственного тела, но это лишь усилило ощущение, заставив дыхание стать более осторожным и прерывистым.
Эвелин медленно повернула голову. И только тогда увидела Роджерса. Он сидел рядом, неподвижно, но не расслабленно — в его позе чувствовалось напряжение, усталость. Его взгляд сразу же нашёл её, как только она пошевелилась, и в нём мелькнуло что-то очень тёплое, почти облегчённое, которое он, впрочем, тут же попытался сдержать.
Она попыталась вдохнуть глубже, но это отозвалось болью, и голос вышел хриплым, слабым, словно не принадлежал ей самой.
— Стив... — произнесла она едва слышно, будто проверяя, реальность ли это, а не очередной обрывок сна, который вот-вот рассыплется.
— Эвелин... — тихо произнёс Стив, и в этом коротком слове было больше, чем просто её имя: облегчение и тревога.
Он сразу же поднялся со своего места и подошёл ближе, садясь на край её койки так, чтобы быть рядом. Его движения были спокойными, выверенными, но в них читалась усталость человека, который давно не позволял себе расслабиться.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он мягко, внимательно всматриваясь в её лицо.
Эвелин не смогла сдержать слёз — они выступили почти сразу, без предупреждения, и она лишь слабо покачала головой, словно даже слов для ответа было слишком мало или слишком больно их произносить.
— Паршиво... — выдохнула она хрипло, и в этом слове прозвучала вся накопленная усталость, боль и то, что невозможно было выразить иначе.
Она на мгновение прикрыла глаза, а затем снова открыла их, заставляя себя удержать в реальности.
— Где... где это мы? — спросила она тише, пытаясь сфокусироваться.
Стив чуть выпрямился, не отводя взгляда, и ответил спокойно:
— На базе, далеко за пределами города, — произнёс он. — Здесь тебе ничего не угрожает.
Эвелин поджала губы, словно это не до конца укладывалось в голове, словно часть её всё ещё оставалась там.
— Баки... он... был со мной, — выдавила она, и голос на последних словах дрогнул.
Стив на мгновение отвёл взгляд в сторону, будто собираясь с мыслями, и это короткое движение сказало больше, чем любая длинная фраза.
— Он пропал, — тихо ответил он наконец. — Но мы продолжаем поиски.
Слова ударили глухо.
Эвелин всхлипнула, резко втянув воздух, пытаясь не дать эмоциям захлестнуть её снова, но слёзы всё равно предательски скользнули по щекам, и она на секунду отвернулась, будто пытаясь спрятать слабость, которой не хотела показывать.
Стив мягко, почти осторожно, взял её за руку, удерживая её в настоящем, не позволяя окончательно уйти в себя.
— Всё будет хорошо, — сказал он тише, но уверенно, с той спокойной твёрдостью, которая всегда у него была. — В этот раз я не допущу, чтобы ты пострадала.