Глава 21. Пепел надежды
Утро следующего дня было неестественно тихим. Солнечные лучи прорезали тяжелые шторы столовой, ложась золотыми полосами на полированное дерево длинного стола. За столом уже сидели братья Волковы: суровый Дмитрий, сосредоточенно изучающий что-то в планшете, и Марат, который сегодня выглядел бледнее обычного, нервно перебирая стопку медицинских бумаг.
Когда в дверях появилась Виктория, разговоры стихли. Она была в простом белом платье, которое подчеркивало её хрупкость, но взгляд оставался прямым и гордым. Она подошла к столу и, вопреки ожиданиям, не села в дальнем конце, а отодвинула стул прямо рядом с Михаилом, оказавшись лицом к лицу с Дмитрием.
Михаил замер с чашкой кофе в руке. Его пальцы едва заметно дрогнули. Это был жест, который стоил тысячи слов — она добровольно выбрала его сторону.
— Доброе утро, — коротко произнесла она, кивнув братьям.
— Доброе, — буркнул Дмитрий, подняв на неё удивленный взгляд.
Михаил молчал, но его плечи, казавшиеся всегда каменными, на мгновение расслабились. Однако идиллия длилась недолго. Марат, сидевший по левую руку от Михаила, кашлянул.
— Пришли... пришли анализы из клиники, — промямлил Марат, не поднимая глаз от папки. — Там, в общем... результаты обследования после той ночи, когда Викторию привезли из порта.
Михаил поставил чашку. Звук фарфора о дерево прозвучал как выстрел.
— И? Что там? — голос старшего Волкова был низким и угрожающим.
— Там... понимаешь, Миш... врачи смотрели общие показатели, и вот гематология пришла... — Марат начал заикаться, бегая глазами по строчкам. — В общем, они обнаружили гормональный всплеск, характерный для... ну...
— Марат, не беси меня, — Михаил начал медленно закипать, его глаза опасно сузились. — Говори прямо, что в бумагах?
— Я... я просто не знаю, как сказать... — Марат продолжал мямлить, его голос сорвался на шепот.
Терпение Виктории, которая всё это время сидела неподвижно, лопнуло. Она резко вырвала папку из рук Марата.
— Дай сюда! Ты ведешь себя как мальчишка, а не как...
Она замолчала на полуслове. Её глаза быстро пробежали по латинским терминам и цифрам внизу страницы. Время в столовой внезапно остановилось. Воздух стал густым, как свинец.
— Виктория? — Михаил коснулся её руки, почувствовав, что она ледяная.
— Здесь написано... — Виктория подняла на него взгляд, в котором застыл первобытный ужас и непонимание. — Здесь написано, что я была беременна. Четыре недели. Но из-за травм... из-за ударов... случился выкидыш. Тогда, в порту.
В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о стекло. Дмитрий медленно отложил планшет. Марат вжал голову в плечи.
Михаил смотрел на Викторию, и в его глазах отражалась катастрофа. Вина, черная и бездонная, затопила его сознание. Он не защитил. Он — человек, который держит в страхе весь город, который выжигал целые кварталы, — не смог защитить самое ценное. Свою женщину. Их ребенка. О существовании которого он даже не знал.
— Михаил... — прошептала Виктория, её голос дрожал. Она сама только что осознала масштаб потери.
В следующую секунду Михаил вскочил, опрокинув тяжелый дубовый стул. Его лицо превратилось в маску зверя. Рев, полный боли и ярости, вырвался из его груди. Он не произнес ни слова. Он сорвался с места, как хищник, почуявший кровь. Дверь столовой едва не слетела с петель, когда он вылетел из дома. Через минуту послышался визг шин его внедорожника.
Виктория осталась сидеть за столом, парализованная шоком. Её рука непроизвольно легла на живот. Пустота внутри стала физически ощутимой.
***
Прошло десять часов. Ночь опустилась на город, принеся с собой холодный дождь.
В доме Волковых царило похоронное молчание. Виктория сидела в кабинете Михаила, не зажигая света. Она не плакала — у неё просто не было на это сил. Весь мир казался выжженной пустыней.
Дверь открылась медленно. В проеме показался силуэт.
Михаил выглядел так, словно вернулся из ада. Его черная рубашка была разорвана, лицо в кровоподтеках, а руки... руки были по локоть в засохшей крови. Он тяжело дышал, прислонившись к косяку. От него пахло гарью, порохом и смертью.
— Это были Савойя, — хрипло произнес он, глядя в темноту, где сидела она. — Вся их семья. От верхушки до последнего цепного пса.
Виктория медленно поднялась.
— Что ты сделал, Михаил?
Он вошел в комнату, прихрамывая. Его голос дрожал от переизбытка эмоций, которые он больше не мог сдерживать.
— Я стер их с лица земли, Виктория. Я закатал их в бетон под их же чертовым особняком. Никого не осталось. Никто из тех, кто был в том порту, больше не дышит этим воздухом. Я вырывал им языки за каждый твой синяк... за каждую каплю крови... нашего ребенка.
Он подошел к ней вплотную. Его трясло. Тот самый «железный» Волков буквально разваливался на части перед ней. Он упал перед ней на колени, обхватив её за талию и уткнувшись лицом в её ладони.
— Прости меня... — его голос сорвался на рыдание. — Прости, что не знал. Прости, что позволил этому случиться. Я должен был сжечь тот порт раньше, чем ты туда ступила. Я виноват во всём... в каждом твоем шраме.
Виктория почувствовала, как её собственные слезы наконец прорвались наружу. Она зарылась пальцами в его короткие волосы, прижимая его голову к себе.
— Мы оба не знали, Михаил, — шептала она, опускаясь к нему на пол. — Мы были слишком заняты войной друг с другом, чтобы заметить жизнь, которая началась между нами.
— Больше никакой войны, — он поднял на неё израненное лицо. В его глазах, обычно полных льда, сейчас была только бесконечная нежность и мольба. — Слышишь? Я всё отдам. Свою империю, свою жизнь... только не уходи. Мы построим всё заново. На пепле, если придется. Но вместе.
Виктория смотрела на этого человека — окровавленного, сломленного, совершившего страшную месть ради неё. И в этот момент она поняла, что тот «один процент» доверия превратился в сто.
— Вместе, — тихо ответила она, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Больше никакой крови между нами. Только мы.
В эту ночь в доме Волковых умерла ненависть. И хотя боль утраты осталась шрамом на их душах, среди пепла и разрушения начало прорастать что-то новое. Что-то, что было сильнее смерти и мести. Единство двух израненных «ангелов», нашедших друг друга в самом сердце ада.