Глава 19.
Ночь в особняке была удушающей. В коридоре у двери спальни Виктории стояла тяжелая тишина, прерываемая лишь приглушенным спором.
Михаил сидел на полу, прислонившись спиной к дубовой двери, спрятав лицо в ладонях. Он, человек, который за неделю поставил на уши весь криминальный мир, сейчас выглядел раздавленным. Марат мерил шагами коридор, нервно сжимая и разжимая кулаки.
— Она не пускает меня, Марат, — глухо произнес Михаил. — Она вздрагивает, когда я просто дышу рядом. Она смотрит сквозь меня, как будто я — один из тех, кто держал её там, в подвале.
Марат остановился, взглянув на дверь.
— Ей нужно время, Миша. Ты для неё сейчас — это весь тот мир, который не успел её спасти. Ты слишком «чистый» для неё.
В конце коридора послышались тяжелые шаги. Подошел Дмитрий. На его лице, как обычно, не было лишних эмоций, но в глазах застыла свинцовая тяжесть. Он молча отодвинул Михаила от двери.
— Я зайду, — коротко бросил он.
— Дима, она никого не хочет видеть... — начал было Михаил.
— Она увидит меня, — перебил Дмитрий. — Потому что я знаю вкус той земли, которую она ела эти девять дней. А вы — нет.
Он вошел в комнату, не дожидаясь ответа.
***
В комнате было темно. Единственный источник света — бледная луна, пробивающаяся сквозь щель в тяжелых шторах. Виктория сидела на полу возле окна, обхватив колени руками. На ней была огромная мужская рубашка, которая подчеркивала её болезненную худобу. Лицо, заклеенное пластырями и покрытое желтеющими гематомами, казалось восковой маской.
Дмитрий не стал включать свет. Он просто сел на пол напротив неё, на расстоянии вытянутой руки. Они долго молчали.
— Ты принес нож? — вдруг спросила она. Голос был лишен интонаций, пустой и сухой.
— Нет, Вика. Зачем тебе нож?
— Чтобы вырезать это из-под кожи. Я чувствую их взгляды. Я чувствую ту грязь, даже когда смываю её горячей водой до крови.
Дмитрий медленно потянулся к своей рубашке и начал расстегивать пуговицы. Виктория не шелохнулась, продолжая смотреть в одну точку. Он сбросил рубашку, обнажая торс, покрытый сетью старых, уродливых шрамов — следы от пуль, ножевые ранения, ожоги. Один длинный, рваный шрам пересекал его грудь, уходя к самому плечу.
— Посмотри на меня, мелкая, — тихо сказал он. Его голос, обычно жесткий, сейчас вибрировал от скрытой нежности, которую он позволял себе только с ней.
Виктория медленно перевела взгляд. Её глаза, когда-то сиявшие жизнью, теперь напоминали замерзшие озера. Она посмотрела на его изуродованное тело.
— У тебя их много, — прошептала она.
— Каждый из них — это день, когда я не сдох, — ответил Дмитрий. — Каждый из них — это память о том, что я оказался сильнее тех, кто хотел меня сломать.
Виктория протянула дрожащую руку и коснулась кончиками пальцев самого глубокого шрама на его груди. Дмитрий даже не вздрогнул.
— Миша смотрит на меня и видит разбитую вазу, которую хочет склеить, — её губы задрожали. — Он смотрит на моё лицо и хочет стереть эти синяки, как будто если они исчезнут, я снова стану «его Викой». Красивой. Нежной. Той, что боится темноты.
Она подняла на Дмитрия глаза, и в них впервые за эти дни блеснули слезы, которые не приносили облегчения.
— А я больше не она, Дима. Я видела, как умирал тот парень в подвале. Я слышала, как хрустели его позвонки под моими пальцами. Я... я теперь ничем не отличаюсь от тебя.
Она начала расстегивать верхние пуговицы рубашки, обнажая ключицу, где темнел уродливый след от ожога сигаретой — «подарок» похитителей.
— Смотри. Теперь я одна из вас. Я теперь такая же «бракованная», как ты. Такая же мертвая внутри.
Дмитрий подался вперед и резко, но осторожно обхватил её лицо своими огромными ладонями.
— Нет, — отрезал он. — Ты не мертвая. Ты — выжившая. И ты не «бракованная». Ты просто прошла через инициацию болью, которую никто из них не поймет. Миша любит тебя как женщину, и это его слабость. А я люблю тебя как сестру по крови, которую мы оба пролили.
Виктория зажмурилась, и первая слеза скатилась по её разбитой щеке прямо на ладонь Дмитрия.
— Мне страшно, Дима... Мне страшно, что я больше никогда не смогу просто смеяться. Что я всегда буду чувствовать этот запах бетона и крови.
Дмитрий притянул её к себе, утыкаясь подбородком в её макушку. Она вцепилась в его плечи, и её пальцы судорожно впились в его старые шрамы.
— Будешь. Но это будет другой смех. Смех человека, который знает цену жизни. Мы сошьем твою душу заново, слышишь? Грубыми нитками, со шрамами, но она будет крепче старой. Я буду твоей стеной, пока ты не научишься снова дышать без боли.
Виктория наконец зарыдала — некрасиво, взахлеб, с надрывом, который вырывался из самой глубины её истерзанного существа. Дмитрий сидел неподвижно, баюкая её, как маленького ребенка, и в его глазах, привыкших видеть только смерть, стояла невыносимая мука.
За дверью Михаил, услышав её плач, закрыл глаза и сполз по стене. Он понял: его Вика действительно умерла в том подвале. И ту женщину, которая плачет сейчас на руках у его брата, ему придется завоевывать заново. Если она вообще когда-нибудь позволит ему прикоснуться к своим новым, невидимым шрамам.
---