Глава 19: Вето
Терраса административного корпуса утопала в густой синеве флоридской ночи. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым от близости океана и запаха жасмина. Маркус Грюнвальд стоял у балюстрады, подсвеченный лишь тусклым светом из окна библиотеки. Он выглядел как старый ворон — мудрый, терпеливый и опасный.
Когда Ноа вышел на террасу, старик даже не обернулся.
— Знаешь, — начал Грюнвальд, глядя на пустые темные корты, — в Кракове в это время года уже прохладно. Ветер с Вислы всегда пробирал до костей. Но ты ведь этого не помнишь, верно, Ноа?
Ноа остановился в трех метрах. Его серо-голубые глаза были как застывшая ртуть.
— Я не был в Кракове, господин Грюнвальд. Я вырос в Чехии.
Старик медленно повернулся. На его губах играла едва заметная, почти отеческая улыбка, от которой у Ноа по спине пробежал холод.
— Ложь — это тоже техника, мальчик мой. Но в ней, как и в теннисе, важен ритм. Ты слишком быстро парируешь. Это выдает твой страх. Я ведь знал твоего отца. Он тоже думал, что сможет переиграть казино, просто сменив стол. Но долг в миллиард не исчезает, даже если ты перестанешь называть свою фамилию.
Грюнвальд сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Ноа.
— Тот мальчик, Антони... он был гением. Его ждали стадионы. А ты? Ты прячешься в тени других, надеясь, что никто не заметит твоего призрака. Но я вижу тебя. Скажи мне... Ан...
— Грюнвальд, вы всё еще здесь? — голос Эйдена разрезал тишину как холодный скальпель.
Он вышел из тени колонны так естественно, будто прогуливался здесь всё это время. Руки в карманах, серебро в ухе ловит лунный свет. Он не бежал «спасать» Ноа, его походка была ленивой и уверенной.
— Эйден, — старик недовольно нахмурился. — У нас с Беннетом частный разговор о лицензировании.
— Лицензирование — это бюрократия, Маркус, — Эйден встал рядом с Ноа, но не касаясь его, сохраняя дистанцию равных. — А бюрократия требует фактов. Я как раз просматривал регламент международной ассоциации. Там сказано, что любые претензии к личности игрока должны сопровождаться официальным запросом из Интерпола или национальной федерации. У вас есть такой запрос?
Грюнвальд замолчал, его бирюзовые глаза сузились.
— Или, может быть, у вас есть отпечатки пальцев? — продолжал Эйден, и в его голосе проступила ледяная административная сталь. — Потому что если нет, то ваши... «воспоминания» — это всего лишь частное мнение старика. А IMG очень не любит, когда на её ведущих игроков давят бездоказательными слухами. Это портит репутацию академии. И вашу тоже.
Эйден перевел взгляд на Ноа. В этом взгляде не было жалости — только холодная проверка: «Ты стоишь? Стоишь. Хорошо».
— Господин Грюнвальд просто перегрелся на солнце, — спокойно добавил Ноа, перехватывая инициативу. Его контроль вернулся, став еще жестче. — Мы закончили, сэр. Ваша лицензия будет готова завтра к обеду. Через официальные каналы.
Грюнвальд переводил взгляд с одного на другого. Он чувствовал, как нити его игры рвутся. Эти двое не были жертвой и защитником. Они были единым фронтом, который просто выставил его за дверь.
— Вы играете с огнем, Эйден, — негромко произнес старик. — Однажды эта тень накроет и вас.
— Я предпочитаю играть с теми, кто умеет держать удар, — отрезал Салливан. — Доброй ночи.
Грюнвальд ушел, его шаги долго эхом отдавались в пустом коридоре. Ноа и Эйден остались одни. Тишина, наступившая после, была иной — не враждебной, а тяжелой, наполненной осознанием того, что произошло.
Ноа не поблагодарил его. Он просто медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать.
— Он не отступит.
— Знаю, — Эйден посмотрел на него. В его ярко-зеленых глазах впервые не было ни капли высокомерия. — Но теперь он знает, что если он тронет тебя, ему придется иметь дело не с системой академии, а лично со мной. И моими юристами.
Они постояли так минуту — двое парней в центре огромной империи, где каждый был заперт в своей клетке. Впервые между ними возникло нечто, что было сильнее спорта или долгов. Это была тишина соучастников.
— Завтра в три утра, Беннет, — негромко произнес Эйден, разворачиваясь к выходу. — Твой левый кросс всё еще нуждается в доработке. Если ты собираешься быть Антони Вишневским — будь им на корте, а не в кабинетах.
Ноа посмотрел ему в спину. Он не был спасен. Он был признан. И это было самое опасное и самое ценное, что он получал за последние восемь лет.