Глава 7: Механика отчуждения
Утро в академии началось с тишины, которая давила на уши сильнее, чем крики Майкла. Когда Ноа подошел к информационному табло в холле, он обнаружил, что его фамилия исчезла из списка корта №5.
Тренер Стерн, не отрываясь от монитора, произнес сухим, лишенным интонаций голосом:
— Беннет, твой график пересмотрен. С сегодняшнего дня ты прикреплен к группе «С». Тренировки на открытых кортах. Время — одиннадцать утра.
Ноа замер. Группа «С» была резервацией для тех, кто не прошел в основной состав. А одиннадцать утра во Флориде — это время, когда бетон плавится, а воздух превращается в раскаленный свинец. Это не было спортивным решением. Это была административная казнь.
— На каком основании? — спокойно спросил Ноа. Его серо-голубые глаза оставались неподвижными, хотя внутри всё сжалось от понимания: Эйден перестал бить ракеткой. Он начал бить системой.
— Оптимизация ресурсов, — отрезал Стерн. — Свободен.
Весь день Ноа чувствовал, как вокруг него возводят стеклянную стену. Когда он зашел в медпункт за льдом, выяснилось, что его страховой лимит «временно заблокирован для сверки». В столовой его привычное место заняли сумки игроков из свиты Эйдена, а Ли Доюн, поймав его взгляд, лишь виновато опустил голову и прошел мимо.
Это было филигранное выдавливание. Без драк, без угроз. Просто мир IMG внезапно перестал для него существовать.
К вечеру, после четырех часов на открытом пекле, Ноа чувствовал себя выжатым. Кожа на плечах горела, а пальцы, непривычные к дешевой намотке на ракетке, которую ему выдали взамен «утерянной», были стерты до сукровицы.
Он шел по коридору жилого блока, когда из тени ниши вышел Эйден. Тот не преграждал путь, не скалился. Он выглядел безупречно: чистая форма, холодная уверенность и едва уловимый запах дорогого одеколона.
Они остановились. Расстояние — два метра. Воздух между ними, казалось, загустел.
— Тяжелый день, Беннет? — негромко спросил Эйден. В его ярко-зеленых глазах не было издевки. В них было нечто более пугающее — спокойный, почти научный интерес стратега, наблюдающего за падением крепости.
— Ты тратишь слишком много ресурсов на одного человека, Салливан, — ответил Ноа. Голос был хриплым, но ровным. — Это неэффективно.
Эйден чуть наклонил голову, и серебро в его ухе блеснуло.
— Ресурсы системы безграничны, если ты умеешь ими управлять. Я просто смотрю, сколько слоев на тебе еще осталось, прежде чем ты решишь, что побег — лучший выход.
Эйден уже собирался пройти мимо, но его взгляд случайно соскользнул на руки Ноа, сжимающие лямку сумки. Он заметил тонкую полоску пластыря, который отклеился, обнажая свежую, сорванную мозоль на ладони.
В этот момент в отлаженной реакции Салливана произошел сбой. Он хотел добавить что-то едкое про «рабочий класс», но слова застряли. Он засмотрелся на эту мелкую деталь — на дрожащие от перенапряжения, разбитые пальцы парня, который за весь день не издал ни звука жалобы. Эйден ловил себя на том, что смотрит на эти руки слишком долго. Секунда, две, три.
Раздражение внутри него вдруг сменилось коротким, странным уколом внимания. Он вспомнил, как сам в десять лет плакал от таких же мозолей, пока отец не заставил его играть дальше. Но Ноа не плакал. Он вообще ничего не просил.
Эйден резко перевел взгляд на лицо Ноа. Тот смотрел на него в ответ — всё так же холодно, анализируя каждое движение Салливана. Эйден почувствовал, как привычная маска превосходства на мгновение дала трещину. Он мог сейчас добить его, напомнить, что завтра будет еще жарче. Но он промолчал.
— Купи нормальную намотку, Беннет, — бросил Эйден, внезапно отводя глаза первым. — На твою игру и так больно смотреть, а с кровавыми следами на мяче — тем более.
Он прошел мимо, не оглядываясь. Эйден чувствовал глухое раздражение на самого себя за то, что заметил эту чертову царапину. За то, что не сказал заготовленную колкость.
Ноа остался стоять в тишине. Он зафиксировал этот сбой. Он увидел, как Эйден на мгновение перестал быть «золотым мальчиком» и стал кем-то другим — кем-то, кто тоже знает цену этой боли.
Это не была искра симпатии. Это был системный сбой, вызванный первым, еще неосознанным уважением. И для Ноа это было опаснее, чем любая открытая травля.