Сломанное сердце
Всем приятного чтения! ❤👀
Имя, прозвучавшее в зале, ещё не успело раствориться в воздухе, как сама тишина, на мгновение повисшая между стенами, треснула, рассыпаясь на сотни голосов, на вздохи, на недоумённые возгласы.
Среди этого внезапного, почти оглушительного шума, Гарри оставался сидеть неподвижно, словно сам не до конца понимал, произошло ли это на самом деле, или же его сознание сыграло с ним злую шутку, потому что его взгляд — обычно живой, внимательный, теперь был рассеянным, потерянным, будто он пытался зацепиться за реальность, но не находил в ней опоры. Он моргнул.
Будто верил, что если откроет глаза, то всё увиденное секундами ранее, испарится. Встанет на свои места. Словно, возвратившись. Но возвращение оказалось резким, болезненным, потому что взгляды… сотни взглядов — уже были устремлены на него, впивались, давили, заставляя осознать, что это не ошибка слуха, не иллюзия, не случайность, а нечто, что уже случилось и не может быть отменено.
На его лице не было радости. Не было гордости. Только растерянность, и, страх, который он ещё не позволял себе полностью признать. Однако, он всё же был.
— Гарри Поттер! — голос Альбуса Дамблдора прозвучал вновь. Но теперь намного громче, чётче, и в этот раз в нём не было той мягкости, что была прежде. Было только требование, почти приказ.
Гарри вздрогнул.
И медленно, неуверенно поднялся. На секунду он замер, словно не зная, куда идти, как двигаться, как вообще быть в этом пространстве, которое вдруг стало чужим, враждебным, слишком громким.
И именно в этот момент Милена потянулась к нему. Её пальцы мягко, но уверенно сомкнулись вокруг его руки — тёплые, живые, настоящие, и в этом прикосновении не было ни паники, ни сомнений, только тихая, крепкая поддержка, которая не требует слов, но даёт опору.
Она сжала его руку чуть сильнее.
— Я верю тебе, — произнесла она тихо, но ясно, и её голос, несмотря на общий шум, словно пробился прямо к нему, — и я рядом, Гарри… всегда. Не бойся. Всё хорошо.
Он посмотрел на неё.
И в его глазах, всё ещё затуманенных растерянностью, мелькнуло что-то иное — облегчение, пусть слабое, но настоящее.
Рядом с ним — Гермиона, сидевшая с другой стороны, наклонилась ближе, её лицо было напряжённым, но решительным.
— Иди, Гарри, — сказала она, чуть тише, но твёрдо, — тебя ждут.
Гарри тихо сглотнул, и прошёл в центр. Шаг за шагом. Сквозь ряды, сквозь взгляды, сквозь шум, который, казалось, становился всё громче, всё тяжелее, давя на плечи, словно груз, который он не выбирал, но уже нёс.
У стола преподавателей его ждал Дамблдор. И теперь, когда Гарри подошёл ближе, стало ясно — он не просто спокоен, — он напряжён. Его взгляд был жёстким, внимательным, словно он пытался заглянуть глубже, чем позволяла ситуация, а в чертах лица появилась та резкость, которая редко проявлялась у него.
— Иди, — коротко сказал он, и в его голосе не было ни мягкости, ни объяснений.
И, резким движением, подтолкнул Гарри в сторону двери, ведущей в комнату, куда уже ушли остальные чемпионы.
Гарри на секунду пошатнулся, но не остановился.
Перед тем как исчезнуть за дверью, он встретился взглядом с Минервой Макгонагалл, стоявшей рядом, и её лицо, строгое, обычно
непроницаемое, на мгновение смягчилось.
Она едва заметно кивнула ему.
— Я вам верю, мистер Поттер, — произнесла она тихо, но так, чтобы он услышал, — держитесь.
И в этих словах было больше поддержки, чем в любых громких речах.
Дверь закрылась.
И вместе с этим зал словно потерял центр. Голоса поднялись снова, громче, беспорядочнее, преподаватели начали переглядываться, директора других школ уже поднимались со своих мест, и вскоре вслед за Дамблдором направились к той же двери, за которой теперь находились избранники Кубка.
Но Милена…
Она больше не могла сидеть.
Её пальцы медленно разжались, отпуская пустоту, где только что была рука Гарри, и внутри неё что-то резко, болезненно сжалось, как если бы она отпустила не просто человека, а часть себя. Она встала. Так, что стул чуть скрипнул по каменному полу. Её лицо было бледным, почти светящимся в холодном свете зала, глаза — тёмными, сосредоточенными, и в них уже не было растерянности, только решение, твёрдое, окончательное.
Она не могла остаться. Не могла позволить ему быть там одному. Не после того, что она чувствовала. Не после того, что она знала. Он был для неё больше, чем просто друг. Больше, чем товарищ. Он был тем, кого она приняла в своё сердце, как брата. Тем, кого она обязана защитить. И потому она даже не обернулась.
— Я сейчас вернусь, — бросила она быстро, почти на ходу, и её голос прозвучал тихо, но без тени сомнения.
И прежде чем кто-либо успел её остановить, она уже двигалась вперёд, быстро, решительно, сквозь ряды, к той самой двери.
— Милена, стой! — голос Фреда прозвучал за её спиной резко, и в нём было больше тревоги, чем он позволял себе показывать обычно.
Он вскочил, намереваясь последовать за ней.
Но его движение остановилось.
Джордж сжал его запястье, не давая сорваться с места, и в его взгляде, обычно насмешливом, сейчас была редкая серьёзность.
— Подожди, — сказал он тихо, но твёрдо.
— Отпусти! Я должен идти за ней, я… — дёрнулся Фред.
— Она не одна, — добавил Джордж, сжав его руку ещё сильнее, — наша Милена разберётся. Сейчас, именно она нужна этому мальчишке. Успокой свой пыл и, сядь.
Фред замер.
Стиснул зубы, и медленно опустился обратно. Но взгляд его остался прикован к двери. Той самой, за которой исчезла она.
***
Дверь распахнулась резко, с глухим ударом о каменную стену.
И в ту же секунду в кабинет ворвалась Милена — не шагнув, а словно вынырнув из тени — быстрая, собранная, с лицом, на котором не осталось ни мягкости, ни привычного спокойствия, только холодная решимость и, напряжённая, почти звенящая сосредоточенность, от которой воздух вокруг неё казался плотнее.
Комната была освещеена неровным, живым светом факелов, чьи тени метались по стенам, вытягивая фигуры присутствующих, делая их резче, почти угрожающими, и в центре всего этого стоял Гарри — один, окружённый взрослыми, сжимающими пространство вокруг него, словно кольцо, которое постепенно стягивалось.
И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, её взгляд выхватил главное.
Альбус Дамблдор, стоял прямо перед Гарри. Его пальцы крепко, слишком крепко сжимали плечи мальчика, и в его обычно спокойных глазах сейчас горел огонь. Не чрезмерно яростный, но жёсткий, требовательный, почти пугающий своей непривычной резкостью.
— Ты бросал своё имя в Кубок? — его голос прозвучал низко, чётко, и каждое слово падало, как камень.
— Нет, сэр, — с раскрытыми глазами, покачал Гарри головой.
— Ты просил кого-нибудь из старших учеников сделать это за тебя?
— Нет, сэр!
— Ты прибегал к помощи кого-либо из взрослых? Блэк тебе помогла?!
Гарри замялся лишь на долю секунды, и затем резко покачал головой.
— Нет, сэр… — и, словно вспомнив, добавил, уже с неожиданной твёрдостью, — и Милена тут ни при чём, не трогайте её.
И именно в этот момент все заметили её. Взгляды метнулись — сразу, резко, оценочно.
В комнате повисла новая тишина — иная, более тяжёлая, потому что теперь напряжение было направлено не только на Гарри… но и на неё.
Дамблдор медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Милене, задержался, изучая, будто пытаясь разглядеть не только выражение лица, но и то, что скрывалось глубже, за словами, за дыханием, за самой её сутью.
— Мисс Блэк, — произнёс он, и в его голосе прозвучала сдержанная жёсткость, — возможно, вы пожелаете объяснить, каким образом мистер Поттер оказался в числе участников Турнира?!
В этом вопросе не было прямого обвинения. Но было подозрение. И оно было ощутимым…
Милена сделала шаг вперёд.
Её подбородок чуть приподнялся, взгляд стал прямым, твёрдым. В голосе, когда она заговорила, прозвучала не только холодная сдержанность, но и лёгкая, едва заметная нотка обиды.
— Я не имею к этому никакого отношения, профессор, — сказала она спокойно, но чётко, подходя ближе. Её каблуки, отстуктвая по полу, издавали равномерный звук шагов, — И если бы я знала способ обмануть Кубок, я бы, по меньшей мере, не делала этого за чьей-то спиной, рискуя чужой жизнью.
Её слова прозвуучали ровно, но в них чувствовалась внутренняя сила, не дающая сомневаться в их искренности.
— Вы хотите сказать, что кто-то другой это сделал? — резко вмешался Игорь Каркаров, и в его голосе звучало раздражение, почти обвинение, — Тогда объясните, как это возможно?! Потому что, насколько мне известно, Кубок не допускает ошибок!
— Если только его не заставили их совершить, — негромко, но жёстко произнёс Аластор Грюм, и его магический глаз, вращаясь, на мгновение остановился на Милене, пристально, почти испытующе.
— Это возмутительно! — воскликнула Олимпия Максим. Её голос прозвучал громко, с явным недовольством, — Моя ученица честно прошла отбор, как и юноша из Дурмстранга, а теперь вы утверждаете, что здесь может быть обман? Тогда Турнир уже не честен!
— Турнир будет честен, — сухо вмешался Барти Крауч-старший, его голос был холодным, почти безжизненным, но в нём чувствовалась непреклонность, — правила гласят, что участник, выбранный Кубком, обязан участвовать, вне зависимости от обстоятельств.
— Даже если его втянули насильно? — тихо, но отчётливо спросила Милена, и её взгляд скользнул к нему, острый, внимательный.
Крауч не ответил сразу, лишь слегка прищурился.
И это молчание сказало больше, чем слова.
Милена медленно сделала ещё шаг вперёд и остановилась рядом со Снейпом и Макгонагалл. Несмотря на то, что она стояла чуть позади, её присутствие ощущалось отчётливо, как будто она заняла свою позицию не только физически, но и внутренне, выбрав сторону.
Снейп не посмотрел на неё. Но уголок его губ едва заметно дрогнул.
Макгонагалл стояла прямо, сжато, и в её взгляде, направленном на Гарри, читалась тревога, которую она не позволяла себе выразить словами.
— Я не знаю, кто это сделал, — произнесла Блэк тихо, но твёрдо, и теперь её голос стал глубже, серьёзнее, — но я уверена в одном — это было не его решение, и не его воля.
И в этот момент магический глаз Грюма снова повернулся к ней, и задержался. Чуть дольше, чем следовало бы. Словно он услышал в её словах не просто предположение. А нечто большее.
***
Дверь кабинета тихо закрылась за её спиной.
Этот мягкий, почти незаметный щелчок вдруг прозвучал для Милены громче любого крика, словно окончательно отделил её от тех тяжёлых, насыщенных смыслами и недосказанностями слов, что остались внутри. Теперь она шла по коридору, позволяя прохладному воздуху медленно остужать лицо, в котором ещё держалось напряжение, не отпуская до конца ни одной мысли, ни одного ощущения, потому что всё, что было сказано, не улеглось — оно лишь развернулось внутри, глубже, сложнее, опаснее.
Её шаги отдавались тихим, ровным эхом по каменному полу, каблуки едва слышно касались плит, но в этом звуке было что-то чёткое, выверенное, как будто сама походка удерживала её в равновесии, не позволяя сбиться, не позволяя остановиться и признать, насколько сильно её задело происходящее, потому что где-то под холодной оболочкой уже начинала подниматься тревога — не резкая, не паническая, а тягучая, медленно заполняющая грудь, словно туман, из которого невозможно выбраться одним движением.
Факелы вдоль стен мерцали неровно, отбрасывая вытянутые тени, которые, казалось, двигались сами по себе, и в этом колеблющемся свете её кожа выглядела ещё бледнее, почти прозрачной, а тёмные волосы мягко ложились на плечи, подрагивая при каждом шаге, будто реагируя на невидимое напряжение, что витало в воздухе.
Она остановилась у окна. Не резко — постепенно, словно сама не заметила, как шаги замедлились, как взгляд потянуло к стеклу, за которым простиралась ночь.
Запретный лес лежал внизу, тёмный, глубокий, как бездонная вода, и лишь редкие проблески лунного света, пробиваясь сквозь густые кроны, оставляли на его поверхности бледные, призрачные пятна, словно кто-то пытался на мгновение осветить то, что по своей природе должно оставаться скрытым. Он был неподвижен.
Но это была не тишина покоя — это была тишина ожидания. Тишина, которая обычно, бывает перед самым сильным штормом.
Милена слегка прислонилась плечом к холодной каменной стене, и это прикосновение отозвалось внутри почти приятно, помогая собрать мысли, удержать их в рамках, не дать им разойтись в разные стороны, потому что всё, что происходило, слишком явно указывало на одно — что-то уже началось, и остановить это будет невозможно.
Именно в этот момент она услышала шаги — тяжёлые, ровные, уверенные. И голос — низкий, с хрипотцой, знакомый до неприятного холодка вдоль позвоночника:
— Неплохо держишься, Блэк… для той, кто оказался в центре чужой игры.
Она не вздрогнула. Лишь медленно повернула голову.
Грюм стоял в нескольких шагах от неё, опираясь на свою трость, и его магический глаз уже был направлен прямо на неё, словно он наблюдал не только за её движениями, но и за тем, что она чувствует, что скрывает, что не говорит.
Милена выпрямилась.
Её лицо стало спокойным… даже, слишком спокойным.
— Профессор, — произнесла она ровно, сдержанно, и в её голосе не было ни тепла, ни открытого холода, только уважительная дистанция, выстроенная намеренно и точно, — если вы пришли продолжить допрос, боюсь, вам придётся сменить тактику.
Грюм усмехнулся, уголок его губ чуть дёрнулся, и в этом выражении было больше наблюдения, чем веселья.
— Допросы я веду иначе, — ответил он негромко, делая шаг ближе, — а сейчас я просто говорю с человеком, который понимает больше, чем говорит вслух.
Его взгляд стал внимательнее.
— Ты чувствуешь это, не так ли? — продолжил он, и голос его стал тише, почти приглушённым, — разницу… между тем, что человек делает сам… и тем, что делают через него.
Милена чуть склонила голову, словно обдумывая, стоит ли отвечать прямо, и на мгновение в её глазах мелькнула тень — не страха, нет, а осторожности, выверенной, холодной.
— Я чувствую достаточно, чтобы не путать одно с другим, — произнесла она спокойно, — но недостаточно, чтобы делать выводы вслух, когда они могут оказаться выгодны не тем, кто их слушает.
— Умно, — хрипло сказал он, — слишком умно для твоего возраста.
Он сделал ещё шаг. Теперь расстояние между ними стало меньше, и в этом сближении не было угрозы — но было давление.
— Поттер, — начал он, будто возвращая разговор к главному, — сейчас в положении, где его либо сломают… либо он выживет, потому что рядом окажется тот, кто не даст ему упасть.
Он замолчал, будто давая словам осесть.
— И этим человеком будешь ты.
Милена едва заметно приподняла бровь.
— У него есть своя голова на плечах, профессор, — сказала она мягко, почти спокойно, но в её голосе прозвучала тонкая, едва уловимая насмешка, — и, смею предположить, он способен пользоваться ею без моей постоянной опеки.
Она сказала это намеренно, чётко, словно проверяя.
И Грюм это понял.
Его губы сжались, а затем он коротко, тихо усмехнулся.
— Проверяешь меня, девчонка? — произнёс он, и в его голосе мелькнуло что-то одобрительное, — правильно делаешь. — Грюм слегка наклонился вперёд, и его голос стал тише. — Но дело не в том, может ли он справиться сам… а в том, что ему не дадут такой возможности.
Его слова повисли в воздухе.
— Его выбрали, — продолжил он, — не случайно, не по ошибке… его поставили туда, где он нужен. И если рядом не будет того, кто видит чуть дальше, чем остальные… он станет пешкой, которую легче убрать с шахматного поля, чем короля.
Милена смотрела на него молча. Долго. Словно взвешивая не только слова — но и самого говорящего.
— Вы слишком уверены, профессор, — тихо кинула Блэк, — в том, что знаете, как развиваются чужие игры.
— Я слишком долго в них живу, — резко ответил он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала та самая жёсткость, которую невозможно было спутать ни с чем.
Пауза.
И затем, Грюм продолжил, но уже спокойнее:
— Помоги ему, Блэк. Будь рядом. Не потому что тебя просят… а потому что ты уже выбрана для этого, хочешь ты того или нет.
Тишина снова опустилась между ними.
И на этот раз Милена не отвела взгляд.
— Я не подведу тех, кого считаю своими, — сказала она тихо, но твёрдо, — вне зависимости от того, кто и зачем пытается расставить фигуры.
Милена хрустнула челюстью.
— Однако, не обольщайтесь.
Грюм кивнул, едва заметно.
И, разворачиваясь, бросил через плечо:
— Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься, Блэк.
Он ушёл. Шаги его снова растворились в коридоре.
А Милена осталась у окна. С тем же лесом впереди. Но теперь — с чуть более ясным ощущением того, что ночь вокруг неё уже давно не просто ночь. Она становилась всё более опасной.
И это значило — смертельные игры, приближаются.
***
Когда перед Блэк появилась знакомая картина Полной Дамы — портрет, скрывающий вход в гостиную Гриффиндора — она на мгновение остановилась, выдохнула, чуть прикрыв глаза, словно собираясь переступить не просто порог комнаты, а границу между внешним и внутренним, между тем, что нужно держать в себе, и тем, что может прорваться. Пароль был произнесён тихо, почти шёпотом, и портрет отъехал, пропуская её внутрь.
Гостиная встретила её полумраком и редкими отблесками огня в камине, где угли уже тлели, не разгораясь, а лишь напоминая о тепле, которое было здесь раньше, и в этой тишине, почти полной, только с редкими звуками чьего-то сна за стенами, она сразу увидела его.
Фред лежал на диване, вытянувшись вдоль него, опираясь спиной о спинку, а голову положив на её край, словно не смог устроиться удобнее или просто не хотел — его поза была расслабленной лишь на первый взгляд, но в ней чувствовалось ожидание, затянувшееся, терпеливое, почти упрямое. Глаза его были закрыты. И если бы не лёгкое движение груди, можно было бы подумать, что он спит.
Но Милена знала — он не спит.
Она подошла тихо, почти бесшумно, словно боялась спугнуть не его — а момент, который сложился между ними за время её отсутствия, и, остановившись рядом, чуть наклонилась, позволяя прядям волос мягко скользнуть вперёд, и легко, почти невесомо коснулась губами его лба.
Фред открыл глаза не сразу, а словно медленно выныривая из чего-то глубокого, и, когда его взгляд встретился с её, в нём мелькнула улыбка — тихая, мягкая… но не такая, как обычно. В целом, она была… но не до конца. Натянутая.
И Милена почувствовала это мгновенно, почти инстинктивно, как чувствуют холод сквозь ткань.
— Звёздочка, ты долго, — сказал Фред тихо, голосом, в котором не было упрёка, но было что-то другое — усталое ожидание, которое он не смог скрыть до конца.
Она чуть улыбнулась, мягко, почти извиняясь взглядом, но ничего не сказала сразу. Лишь провела пальцами по его волосам, легко, будто проверяя, что он действительно здесь, что он настоящий, что он не исчезнет, как всё остальное, что сегодня казалось таким шатким.
Фред приподнялся, опираясь на локти, и теперь смотрел на неё — внимательнее, дольше, чем обычно, словно искал в её лице ответы, которые она не произносила вслух.
— Нам нужно поговорить, — бросил он негромко, и в этих словах не было резкости, но была настойчивость, от которой нельзя было отмахнуться.
Милена на мгновение замерла.
Затем кивнула, без спора, без отговорок.
Они вышли в коридор.
Дверь за ними закрылась тихо, оставляя гостиную позади, вместе с её теплом и иллюзией покоя. Теперь вокруг снова была ночь — та самая, которая не давала расслабиться до конца, которая слушала, наблюдала, будто знала, что сейчас будет сказано что-то важное.
Фред остановился не сразу, а лишь когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не могли услышать, и, обернувшись к ней, он на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, что было совсем на него не похоже.
— Милена… — начал он тихо, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не шутка, не лёгкость, а настоящая, живая серьёзность, — что происходит? Объясни мне.
Он не повышал голос. Не давил. Но в этом вопросе было всё — тревога, беспокойство, страх не за себя… а за неё.
И Милена это почувствовала, сразу, глубоко.
Она отвела взгляд на мгновение, словно собираясь с мыслями, а затем снова посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то мягкое, уязвимое, почти незаметное — но настоящее.
— Что происходит? — повторил Фред снова, уже настойчивее, и, сделав шаг ближе, всматривался в её лицо так, будто пытался удержать ускользающую правду, поймать её раньше, чем она снова спрячется за привычной холодной выдержкой.
Милена стояла прямо, почти неподвижно, лишь пальцы её чуть сжались в складках мантии, и в этом едва заметном жесте скрывалось напряжение, которое она не позволяла себе выразить иначе.
— Ничего, что требовало бы твоего вмешательства, Фред. — произнесла она спокойно, но в голосе уже скользнула та самая сухость, которая означала — она отступает, закрывается, выстраивает стену.
Фред коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной лёгкости.
— Правда? — он склонил голову, и взгляд его стал резче, — Милая, тогда, может быть, объяснишь мне, почему ты исчезаешь посреди ночи? Возвращаешься через чёрт знает сколько времени, а потом смотришь на меня так, будто я — последний, кто имеет право задать вопрос?
Она выдохнула, резко, сдержанно, и на мгновение прикрыла глаза, словно стараясь не дать раздражению вырваться наружу.
— Потому что ты задаёшь не вопросы, Фред, — тихо, но уже с явной твёрдостью ответила Милена, — а требуешь ответов, на которые я не обязана отвечать.
— Не обязана? — его голос поднялся, не резко, но ощутимо, и в нём прозвучала та самая живая эмоция, которую он уже не сдерживал, — Я, может, и не имею права знать всё, но, чёрт возьми, я имею право волноваться за тебя!
— Я НЕ просила тебя об этом! — сорвалась Милена, и её голос, обычно ровный и сдержанный, вдруг прозвучал громче, резче, чем она сама ожидала, — Ты сам решил, что должен всё контролировать!
— Я не контролирую, я пытаюсь понять. — он сделал шаг к ней, ближе, чем прежде, и теперь между ними почти не осталось расстояния, — Ты не даёшь мне ни единого шанса быть рядом по-настоящему!
— Не даю шанса?! Когда ты уже поймёшь, что есть вещи, которые нельзя рассказывать?! — её слова сорвались быстрее, чем она успела их удержать, и в глазах мелькнула боль, живая, открытая, — Да, возможно сейчас, я не многое тебе говорю. И это не значит, что я не хочу, а потому что не могу!
Затем, наступила тишина — колкая, короткая, острая. Давящая, словно осколки, вонзаются в кожу.
Милена резко отвела взгляд, будто сама испугалась того, что почти сказала, и шагнула в сторону.
— Отстань, Фред, — тихо, но жёстко произнесла она, — просто… отстань. Видеть тебя не хочу.
Она развернулась, собираясь уйти.
И в этот момент он схватил её, резко, не рассчитав силы. Пальцы сжались выше локтя — там, где под тканью скрывался ещё не до конца заживший шрам, перевязанный, чувствительный, болезненный.
И боль вспыхнула мгновенно.
— Ай!.. — Милена вскрикнула, резко дёрнувшись, и в голосе прозвучало то, что она так тщательно скрывала — настоящая боль, не только физическая. — Отпусти! — выдохнула она, сквозь сжатые зубы до скрежета, — Фред! Я говорю отпусти! Мне больно…
Фред развернул её к себе, не понимая ещё до конца, что именно сделал, и только когда увидел, как она сжимает губы, как в глазах мелькнула боль, слишком настоящая, чтобы быть притворством, его пальцы разжались — моментально, не ожидая и секунды, будто обожглись. Фред отошёл на шаг, и, замер, как вкопанный в землю.
Осознание пришло не сразу — оно накрыло, медленно, тяжело, как волна, от которой невозможно увернуться, и в глазах его промелькнуло то, чего он сам, наверное, боялся больше всего — страх, но не за себя — за неё. За то, что он сейчас сделал. Он, никогда в жизни не хотел этого делать. Не Милене. Не той, которую должен был защищать, беречь, быть рядом — не давить, не ломать, не причинять боль.
А сейчас… он делал именно это.
Милена отступила к стене, прислонившись к холодному камню плечом, свободной рукой сжимая то место, где пульсировала боль, растирая ткань, будто пытаясь заглушить её. По щеке медленно скатилась слеза — горячая, предательская, вырвавшаяся раньше, чем она успела её остановить.
Фред смотрел на это. И не мог двинуться.
— Я… — он сделал шаг вперёд, голос сорвался, стал тише, — Милена, я не…
Милена резко вдохнула, и, прежде чем он успел договорить, сорвалась.
— Ты НЕ понимаешь! — голос её дрогнул, но не стал слабее, наоборот — в нём прозвучала усталость, накопленная, тяжёлая, — Ты не понимаешь, что я не могу всё это просто взять и рассказать, как будто это очередная шутка! Как будто это что-то лёгкое, с чем можно справиться словами!
Слёзы текли быстрее. Она не пыталась их скрыть. Уже не могла.
— Я устала, Фред… — выдохнула Блэк, и в этих словах было больше, чем просто признание, — Я устала быть сильной. Устала держать всё в себе. Устала, что от меня постоянно чего-то ждут — правильных решений, правильных слов, правильных действий… я устала быть примером, устала не иметь права ошибиться…
Голос сорвался.
Она закрыла глаза на секунду.
— И ты… — тише, почти шёпотом, — ты тоже хочешь знать всё. Хочешь быть внутри происходящего вокруг меня. А я… я не могу тебя туда пустить…
Милена не договорила — он не дал.
Фред шагнул вперёд и обнял её. Крепко, слишком крепко. Словно действительно боялся, что если отпустит — она исчезнет, уйдёт, растворится в этой ночи, в этих коридорах, в этом всём, что уже начинало разрушать их изнутри.
Она уткнулась лицом в его шею, цепляясь за него руками, и слёзы текли свободно, не сдерживаясь, пропитывая ткань его ночной рубашки, горячие, живые.
Он закрыл глаза, и сжал её сильнее. А голос его, когда он заговорил, дрожал — едва заметно, но ощутимо.
— Прости меня, любовь моя… — выдохнул он, — Прости. Я полный идиот… не должен был… я не хотел сделать тебе больно, я вообще… чёрт, я должен был быть тем, кто тебя защищает, а не… — Фред замолчал, сглотнув, и его руки сжались чуть крепче, но уже осторожно, бережно. — Я просто испугался, понимаешь?.. Ты исчезаешь, отдаляешься, и я не знаю, что происходит. Мне кажется, что я тебя теряю…
Он уткнулся лбом в её волосы.
— Я не хочу тебя терять, Милли…
Тишина вокруг них стала мягче.
— Нам нельзя так, Фред… — начала Милена негромко, и голос её был уже ровнее, мягче. Но при этом глубже, наполненный смыслом, который она не позволяла себе раньше выразить вслух, — Нельзя разрывать друг друга на эмоциях, как будто это единственный способ быть рядом…
Она чуть отвела взгляд, на секунду, словно подбирая слова, а затем снова посмотрела на него — прямо, честно.
— Мы должны быть спокойнее, — продолжила Милена тихо, но твёрдо, — не холоднее… а именно спокойнее… научиться слышать, а не только спрашивать. Доверять — даже тогда, когда ответа нет, даже когда кажется, что его должны дать…
Её пальцы, всё ещё сжимавшие ткань его ночной рубашки, чуть ослабли, но не отпустили полностью.
— Я не отталкиваю тебя, — добавила она уже тише, почти шёпотом, — Я просто пытаюсь удержать тебя там, где тебе не будет больно и страшно…
Фред слушал её, не перебивая, и в этот раз — по-настоящему, не пытаясь вставить слово, не споря, не отстаивая своё, а принимая каждую интонацию, каждую паузу, и что-то в его лице постепенно менялось, смягчалось, как будто он наконец перестал бороться — и просто понял.
Он медленно выдохнул, и едва заметно кивнул.
— Я… не самый спокойный человек, ты же знаешь, — тихо сказал Фред, и в голосе его мелькнула слабая, почти виноватая улыбка, — но, видимо, пора начинать учиться…
Он осторожно поднял руку и провёл пальцами по её щеке, убирая влажную дорожку слёз, делая это медленно, почти невесомо, словно боялся снова причинить боль — даже таким лёгким движением.
— Я не хочу знать всё, если это делает тебе же хуже, — добавил Уизли тише, — правда… я просто хочу быть рядом, как ты говорила раньше… не ломиться внутрь, а быть там, где ты сама меня оставишь…
Фред чуть наклонился, коснувшись губами её виска — мягко, задержавшись на секунду дольше, чем обычно, как будто этим прикосновением пытался сказать больше, чем словами.
— И если ты скажешь, что всё в порядке… — прошептал он, — я постараюсь поверить… даже если мне будет хотеться расспросить тебя до утра.
Он усмехнулся тихо, почти бесшумно, и затем снова посмотрел на неё — уже мягче, теплее, с той самой любовью, которая не требовала, а принимала. Его руки скользнули ниже, обнимая её уже легче, но надёжно, и он аккуратно притянул её ближе, прижимаясь щекой к её волосам.
— Только… не уходи вот так снова, ладно? — попросил тот, почти уткнувшись в неё, — просто скажи, что тебе нужно время… я подожду… сколько бы ни понадобилось.
И в этих словах не было ни давления, ни страха — только искреннее, тёплое обещание быть рядом.
❤