Начало смертельных игр
Приятного чтения! ❤🫂
Дорога обратно в школу тянулась неспешно, словно сам мир вокруг решил дать им передышку после той ночи, наполненной огнём, криками и холодом чужой жестокости, и поезд, тяжело перекатываясь по рельсам, уносил их всё дальше от лагеря, но не мог унести воспоминания, которые цеплялись за мысли, за дыхание, за каждое движение.
Милена сидела у окна, опершись виском о прохладное стекло, за которым мягко плыли размытые силуэты полей и редких деревьев, и в этом спокойствии было что-то обманчивое, потому что внутри неё всё ещё жила та ночь — боль, что пронзала руку, эхом отдаваясь в теле, тихая, но упорная, словно напоминание, от которого нельзя было избавиться.
Рядом с ней сидел Фред, чуть наклонившись к ней, так, будто даже сейчас, когда вокруг было спокойно, он не позволял себе расслабиться до конца, его плечо почти касалось её, а взгляд, обычно живой и озорной, теперь был внимательным, цепким, словно он следил за каждым её вдохом, за каждым движением пальцев. А напротив расположились одинаково рыжие Джордж с Джинни. Их присутствие было привычным, родным, но даже в их улыбках пряталась едва заметная тень, которую не могли стереть ни шутки, ни попытки вернуть прежнюю лёгкость.
Газета лежала у Милены на коленях, сложенная ровно, почти аккуратно, словно она знала, что внутри — не просто новости, а нечто, что снова коснётся их.
«Ежедневный пророк».
Пальцы её медленно развернули страницу, и взгляд сразу упал на фотографию — тёмное небо, вспыхнувшая зелёная метка, и внизу… они. Гарри, Рон, Гермиона сидящие возле Блэк, и, она сама, лежащая на земле без сознания, с закрытыми от бессилия глазами. Под заголовком, который звучал почти как приговор. И подпись там тоже была, холодная, безликая, но от этого ещё более жестокая.
Милена задержала взгляд на изображении чуть дольше, чем нужно было, и внутри неё что-то тихо сжалось, но лицо осталось спокойным, почти равнодушным, словно она не позволяла себе отреагировать так, как хотелось.
— Как быстро они работают, — произнесла она негромко, и её голос был ровным, но в нём слышалась тонкая, почти незаметная насмешка, — ещё вчера мы были там, а сегодня уже… виновны.
Фред сразу подался ближе, его взгляд скользнул по строчкам, и в следующую секунду его челюсть чуть напряглась.
— «Подозреваются в причастности вызова Тёмной метки…» — он тихо повторил, и в его голосе появилось то самое раздражение, которое он редко скрывал, когда дело касалось тех, кто был ему дорог, — да они даже не пытаются разобраться!
— Им это не нужно, — спокойно ответила Милена, переворачивая страницу медленным, выверенным движением, — им нужна история, а не правда.
— Прекрасно, — фыркнул Джордж, подаваясь вперёд и заглядывая в газету, — значит, мы теперь звёзды. Жаль только, что не в том смысле.
— Джордж, — мягко, но с укором произнесла Джинни, бросив на него взгляд, в котором скользнула тревога.
Фред же не сводил глаз с Милены.
— Тебя это не задевает? — спросил он тихо, и в этом вопросе было больше, чем просто интерес — в нём была забота, почти страх.
Она медленно повернула к нему голову, и её взгляд на мгновение стал глубже, темнее, словно в нём отразилось всё, что она чувствовала, но не показывала.
— Задевает, конечно, — ответила она так же тихо, — но я не позволю им решать, что я чувствую.
Фред выдохнул, но напряжение в нём не исчезло.
— Мне не нравится, что они втягивают тебя в это, — сказал он, и его голос стал мягче, но от этого не менее серьёзным, — они даже не представляют…
Он не договорил.
Но Милена поняла. Её пальцы чуть коснулись его руки — лёгкое, почти невесомое движение, в котором было больше, чем слова.
— И не должны представлять, — тихо сказала она.
Поезд продолжал свой путь, и когда вдали показались знакомые башни Хогвартса, возвышающиеся над горизонтом, словно вечные стражи… в груди у Милены что-то сжалось — не от страха, а от ощущения, что за этими стенами их ждёт не просто учёба, а нечто большее.
***
Когда они вышли на каменные ступени замка, воздух встретил их прохладой, в которой смешивались запахи травы, камня и магии, и всё казалось почти привычным — до тех пор, пока не произошло то, чего никто из них не ожидал. Сначала — звук. Тихий, мягкий, будто шелест ветра, который постепенно становился громче, наполняя пространство странной, почти зачаровывающей мелодией. Из темноты двора медленно появилась карета. Она двигалась плавно, будто не касаясь земли, запряжённая крылатыми существами, чьи силуэты едва угадывались в полумраке, и когда она остановилась, её дверца открылась с лёгким, почти изящным скрипом. И изнутри начали выходить девушки.
Их движения были лёгкими, текучими, словно они не шли — скользили, их светлые одежды переливались мягкими голубыми оттенками, отражая холодный свет неба, а их лица казались спокойными, почти отрешёнными, как у тех, кто привык к вниманию, но не нуждается в нём.
— Я даже не знаю, что сказать, — тихо произнёс Джордж, наблюдая за ними с приподнятой бровью, но в тоже время, улыбаясь как в не себя.
— Они как будто из другого мира, — добавила Джинни, не отрывая взгляда. — потрясающе!
Фред наклонился к Милене, и в его голосе вновь появилась привычная лёгкость:
— Надеюсь, ты не собираешься устраивать нечто подобное, потому что я, боюсь, не выдержу такой конкуренции после этого зрелища.
Милена чуть улыбнулась.
— Не переживай, Фредди, — ответила она спокойно, — у меня другие способы производить впечатление.
Но не успели они обменяться ещё парой слов, как вода в озере за их спинами вдруг вздрогнула. Сначала — едва заметно. Потом — сильнее. И в следующий миг её поверхность разорвалась, взметнувшись вверх, и из глубины, тяжело и неотвратимо, словно пробуждённое древнее существо, начал подниматься корабль. Он был огромен. Тёмный, почти чёрный, с тяжёлым корпусом, по которому стекали потоки воды, и мрачными парусами, которые медленно разворачивались, наполняясь ветром, словно оживая. Каждое его движение сопровождалось глухим звуком, от которого по коже пробегал холодок.
— Вот это уже впечатляет! — сказал Фред, не отрывая взгляда.
Когда корабль остановился, с него начали сходить ученики — строгие, собранные, в тёмной форме, их шаги были чёткими, выверенными, словно они двигались по заранее заданному ритму.
— Они выглядят так, будто готовы к войне, — негромко заметила Милена, усмехнувшись.
— Тогда им придётся подождать, — усмехнулся Фред, — у нас тут уже очередь.
***
Большой зал Хогвартса в тот вечер был наполнен мягким золотым светом сотен свечей, парящих под высоким сводчатым потолком, на котором уже медленно начинали проступать первые звёзды, словно сама ночь, затаив дыхание, наблюдала за тем, что должно было произойти. Длинные столы факультетов шумели голосами, смехом, предвкушением, в котором ещё не было тревоги — только лёгкое волнение перед чем-то новым, ещё неведомым.
За преподавательским столом сидели учителя, строгие, величественные, каждый со своей неизменной осанкой, и во главе — Альбус Дамблдор, чьи серебряные волосы и борода мягко переливались в свете свечей. А глаза, спрятанные за полукруглыми очками, смотрели на зал с той особенной глубиной, в которой всегда скрывалось больше, чем он позволял увидеть.
Он медленно поднялся.
Шум постепенно стих, будто сам воздух в зале стал гуще, тяжелее, ожидая его слов.
— Дорогие ученики, — начал он мягким, но удивительно звучным голосом, и каждое его слово разносилось по залу так, словно касалось каждого лично, — каждый год я имею честь приветствовать вас в этих стенах, которые для многих из вас стали домом, местом, где рождаются не только знания, но и характер, дружба… и, порой, судьба. — Альбус сделал небольшую паузу, позволяя словам осесть. — Но этот год, — продолжил он уже чуть тише, и в голосе его появилась едва уловимая тень чего-то более глубокого, — будет отличаться от всех предыдущих, и не только потому, что к нам прибыли гости из других школ, но и потому, что перед вами откроется нечто большее, чем просто учёба… нечто, что требует не только смелости, но и мудрости.
В зале зашептались, но Дамблдор поднял руку, и тишина вновь вернулась.
— Помните, — добавил он, уже более серьёзно, — что истинная сила волшебника заключается не в его заклинаниях, а в его выборе.
И в этот момент двери Большого зала резко распахнулись.
Вбежал Аргус Филч, запыхавшийся, с перекошенным лицом, он поспешил к директору, наклонился и что-то быстро прошептал ему на ухо. Дамблдор выслушал, и в следующее мгновение выражение его лица изменилось — оно стало более собранным, более строгим.
Он хлопнул в ладони, и звук разнёсся по залу, словно сигнал.
— С большим удовольствием, — произнёс он уже торжественно, — объявляю, что в этом году Хогвартс был выбран местом проведения… Турнира Трёх Волшебников!
На мгновение повисла тишина. А затем — взрыв эмоций. Голоса, крики, восторг, недоверие, смех — всё смешалось в один шумный поток, который захлестнул зал, словно буря.
Фред и Джордж переглянулись, и их лица озарились одинаковыми, почти хищными улыбками.
— Это… просто… великолепно, — прошептал Фред, сдерживая восторг.
— Мы обязаны туда попасть, — тихо добавил Джорджи, и в его голосе уже звучал азарт.
Но рядом с ними Милена сидела неподвижно. Внутри неё, там, где обычно было тихо, вдруг стало холодно. Нет, это был не страх, и, далеко не испуг. Это было что-то гораздо глубже — предчувствие. Тёмное, глухое, словно шёпот из глубины, который нельзя было разобрать, но невозможно было игнорировать.
Дамблдор поднял руку, и шум начал утихать.
— А теперь, — мягко произнёс он, — прошу вас поприветствовать учениц Шармбатонской академии волшебства… и их директора, мадам Максим!
Двери снова открылись… в зал вошли они.
Девушки двигались плавно, почти невесомо, их лёгкие голубые платья струились, словно вода, отражая свет свечей, их лица были спокойны, почти безмятежны, а шаги — синхронны, как в отточенном танце, и в этом было что-то завораживающее, почти нереальное. За ними шла Олимпия Максим — высокая, величественная женщина, чья фигура возвышалась над остальными, как башня. Её осанка была безупречной, а взгляд — холодным и уверенным.
Когда процессия проходила мимо гриффиндорского стола, одна из девушек — с мягкими медовыми глазами и светло-каштановыми волосами… на мгновение оказалась рядом с Джорджем. Он замер, проводив её взглядом.
Фред склонился к Милене, тихо усмехнувшись, прикрывая улыбку ладонью:
— Кажется, маленький Джорджи только что забыл, как дышать. Держу пари, он не сможет сегодня заснуть и, проснётся с синяками под глазами, от раздумий о даме, которая только что появилась в его сердце.
— Оставь его, Фред, пусть переживёт это великое потрясение, — Милена едва заметно усмехнулась. — погляжу… — она разглядывала его лицо, которое, сейчас, казалось самым счастливым наблюдая за уходящей фигуры девушки, синхронно подпрыгивая с остальными, шла в центр. — он и сам не против такой встречи.
— Я… всё слышу, — пробормотал Джордж, не отрывая взгляда от уходящей девушки.
— Конечно слышишь, — невозмутимо добавил Фред, — просто не реагируешь на наше обсуждение.
Затем, в зал вошли ученики в тёмных, почти чёрных одеждах, их шаги были тяжёлыми, уверенными, и каждый их жест казался отточенным, словно часть ритуала, они выполняли резкие движения, трюки с посохами, выбрасывая их в воздух и ловя с пугающей точностью. За ними появился Игорь Каркаров. Его улыбка была широкой, но в ней чувствовалась фальшь. Чистое притворство в зорких глазах юной Милены Блэк, которая по одному взгляду могла отличить это. И следом — Виктор Крам. С его появлением зал словно притих. Он шёл спокойно, чуть сутулясь, его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным, и от него исходила та самая холодная сила, которую невозможно было не почувствовать.
Пир начался, но ожидание уже витало в воздухе.
Позже, когда столы наполнились едой, в зал внесли предмет, скрытый плотной тканью. Дамблдор вновь поднялся.
— Слава, — произнёс он, — приходит к тем, кто готов рискнуть всем. Турнир Трёх Волшебников — это испытание, которое проверит не только силу, но и дух. Только один станет победителем. Только один станет легендой.
— Круто… — тихо выдохнули Фред и Джордж одновременно.
— Я теперь точно удостоверилась в том, что вы полные придурки, — тихо буркнула Милена, глядя то на Фреда, то на Джорджа. — Это вам не простая игра…
Они переглянулись, и замолчали, всё ещё улыбаясь.
Дамблдор сделал лёгкое движение рукой, и к нему, скользя почти бесшумно между рядами, приблизился Барти Крауч-старший.
Его осанка была безупречно прямой, движения — сдержанными и выверенными, а лицо — строгим, почти каменным, словно каждое проявление эмоций было для него излишней роскошью, недопустимой в мире правил, законов и ответственности, в котором он существовал. Он остановился рядом с директором, чуть наклонил голову в знак уважения, и уже собирался заговорить, как вдруг…
Небо над их головами вздрогнуло. Потолок Большого зала, ещё мгновение назад спокойный, отражающий ночное небо с редкими звёздами, резко потемнел, словно на него набросили плотную, тяжёлую ткань, и в следующую секунду его прорезала ослепительная молния, вспыхнувшая с таким грохотом, что многие ученики вздрогнули, а кто-то даже вскрикнул, сжимая край стола или руку соседа. Гром прокатился по залу, глухой, тяжёлый, будто удар сердца чего-то огромного и древнего.
Дверь со стороны преподавателей распахнулась, и на пороге появился — Аластор Грюм. Он шагнул внутрь, тяжело, с глухим стуком деревянной ноги о каменный пол, и каждый его шаг отзывался в тишине, которая внезапно опустилась на зал, вытеснив даже самые тихие шёпоты, его фигура казалась грубой, почти угловатой, будто вырезанной из камня и шрамов, лицо — испещрённым следами прошлых сражений, а один глаз, обычный, тёмный, смотрел вперёд, тогда как другой — магический, огромный, с бледным голубоватым отливом — вращался, скользя по рядам учеников, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем следовало, словно он видел не только лица, но и то, что скрывалось за ними.
— Аластор, мой старый друг! — мягко произнёс Альбус, и в его голосе прозвучала тёплая, почти искренняя радость, — как же приятно видеть тебя среди нас.
Грюм лишь коротко кивнул, его губы дёрнулись, будто он хотел улыбнуться, но забыл, как это делается.
За столами вновь зашептались.
— Это он… — возбуждённо прошептал Рон, наклоняясь к Гарри, — Грюм… настоящий мракоборец… говорят, он половину Азкабана туда и отправил…
Милена не слушала. Она смотрела — пристально, внимательно. И в какой-то момент магический глаз Грюма остановился… прямо на ней. Словно прожигая насквозь. Её дыхание на мгновение сбилось, пальцы непроизвольно сжались на краю стола, и где-то глубоко внутри, там, где она привыкла держать всё под контролем, что-то отозвалось — холодно, напряжённо, словно предупреждение, тихое, но настойчивое.
Но Грюм отвернулся так же резко, как и остановился, будто ничего не произошло. Он отошёл в сторону, прислонившись к стене, и достав какую-то бутылку с жидкостью внутри, жадно отпил.
Тем временем, Крауч сделал шаг вперёд.
— Как уже было объявлено, — начал он сухим, чётким голосом, в котором не было ни тени колебания, — Турнир Трёх Волшебников является соревнованием исключительной сложности и опасности, и потому… участие в нём разрешено лишь тем ученикам, которые достигли возраста семнадцати лет!
Мгновение тишины…а затем — взрыв негодования. Голоса поднялись, переплелись, зазвучали громче, возмущённее, чем прежде.
— Нечестно, нам почти семнадцать! — возмущённо воскликнули Фред с Джорджеи, почти одновременно, переглянувшись с одинаковым выражением решимости и явного несогласия.
Крауч даже не повысил голоса, краем уха слыша возражения других, юных учеников.
— Это решение Министерства Магии, — продолжил он, будто шум вокруг не имел для него никакого значения, — и оно не подлежит обсуждению. Каждый желающий, должен будет написать своё имя на листе пергамента и опустить его в Кубок Огня. У вас есть время до четверга.
Он сделал паузу, позволяя словам обрести вес произнесенных им слов.
— Но помните… — добавил он, и его голос стал чуть тише, но от этого лишь серьёзнее, — если Кубок выберет вас… пути назад не будет.
Эти слова повисли в воздухе, как тяжёлый, давящий камень. Это решение — окончательное.
— Турнир Трёх Волшебников объявляется открытым!
И в тот же миг зал взорвался.
Аплодисменты, восторженные крики, возбуждённые голоса, стук ладоней о столы — всё это слилось в один мощный, живой шум, который наполнил пространство до самого потолка.
— Клёво… — тихо, но с явным восторгом пробормотали Фред и Джордж, почти синхронно, и в их глазах уже горел тот самый огонь, который невозможно было потушить ни запретами, ни здравым смыслом.
Милена резко повернула к ним голову.
— Мои милые, если ещё раз так скажете, и я предпочту оторвать вам обоим языки, своими любимыми способами, — сказала она тихо, но в её голосе прозвучала такая твёрдость, что оба мгновенно замолчали, переглянувшись.
А Фред, чтобы поубавить пыл своей девушки, решил, совершенно случайно, быстро поцеловать её в щёку, и отвернуться, сделав вид, будто ничего и не было, заставив Милену чуть улыбнуться, но не надолго.
Шум в Большом зале не утихал — он только нарастал, становился плотнее, громче, живее, словно сама радость учеников обрела голос, разливаясь под сводами Хогвартс бурным, почти осязаемым потоком, в котором перемешались восторг, азарт и ослепительное желание доказать, что именно они достойны большего. Кто-то смеялся, кто-то уже горячо спорил, кто-то, захлёбываясь словами, строил планы, ещё не зная, во что на самом деле ввязывается.
Но Милена не слышала их.
Словно весь этот шум отступил куда-то далеко, за невидимую стену, оставив её в странной, тягучей тишине, где каждый удар её сердца звучал слишком отчётливо, слишком тяжело, отдаваясь в висках глухим эхом. Она сидела неподвижно, пальцы её медленно сжались в кулак на колене, ногти чуть впились в кожу, и дыхание стало неглубоким, осторожным, будто она боялась вдохнуть слишком резко — и впустить в себя что-то, что уже витало в воздухе… холод. Он появился не снаружи — внутри. Там, где она так долго училась держать всё под контролем. Там, где тьма обычно спала, свернувшись, как зверь, которого удалось усмирить.
Сейчас этот зверь… приподнял голову. Едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Не боль, и даже не страх. А предчувствие — тяжёлое, глухое. Как перед грозой, когда воздух становится слишком плотным, и небо ещё не разразилось бурей, но ты уже знаешь — она придёт. Обязательно придёт. И от этого знания невозможно спрятаться.
Её взгляд медленно поднялся.
И наткнулся на Гарри, который тоже не улыбался, в кругу радостных возгласов. Поттер, сидел чуть напряжённо, будто сам не до конца понимал, что именно чувствует, но уже знал — это не радость. Его пальцы сжались на краю стола, костяшки побелели, а в глазах — тех самых, в которых обычно жила тихая решимость — сейчас читалось нечто другое. Настороженность. И.. узнавание.
Словно он чувствовал то же самое.
Не словами — глубже.
Их взгляды встретились. И в этом коротком, почти незаметном для остальных мгновении между ними возникло молчаливое понимание — такое, которое не требует объяснений, потому что рождается из одинакового ощущения опасности, ещё не имеющей формы, но уже имеющей вес.
Милена чуть нахмурилась, едва заметно, и в груди что-то сжалось сильнее.
Это не просто турнир. Не просто испытания. Это… начало. Чего-то большего. Чего-то, что уже сделало первый шаг к ним. И теперь не остановится.
Гарри медленно отвёл взгляд, будто не выдержал этого молчаливого обмена, но напряжение не исчезло — оно осталось, осело в плечах, в дыхании, в том, как он на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь отогнать это чувство.
Милена же не отвернулась сразу.
Она ещё мгновение смотрела на него, а потом перевела взгляд куда-то вперёд, в шумный, радующийся зал…
И впервые за всё это время ей стало по-настоящему ясно:
Что всё это — не случайность.
И самое страшное — это только начало
***
Ночь в Хогвартсе всегда жила своей, особенной жизнью — тихой, глубокой, наполненной шёпотом каменных стен, лёгким скольжением сквозняков по коридорам и далёким, почти неразличимым эхом воды Чёрного озера, которое в темноте казалось не просто водоёмом, а чем-то гораздо более… древним и живым.
Милена лежала на своей кровати в общей спальне девочек Гриффиндора, укрытая одеялом, но не чувствовала ни тепла, ни покоя — её тело было неподвижным, а разум, напротив — метался, как пойманная птица, бьющаяся о прутья невидимой клетки. Мысли, тяжёлые, вязкие, не давали ей ни секунды тишины, цепляясь одна за другую, переплетаясь, и снова возвращаясь к одному и тому же, словно пытаясь предупредить, но не находя слов. Она перевернулась на бок. Потом — на спину. И снова, на другой бок. Подушка казалась на зло слишком жёсткой, одеяло слишком тяжёлым, воздух слишком плотным, и даже дыхание давалось с трудом, будто каждая попытка вдохнуть глубже сталкивалась с чем-то внутри, с тем самым холодом, который не уходил, а лишь крепче сжимал её изнутри.
Перед глазами снова и снова появлялись фрагменты, из сегодняшнего вечера — Объявление директора, резкое, таинственное появление Грюма, который время от времени вонзал в неё свой взгляд — холодный, анализирующий, оценивающий и… может, пугающий. И по телу мгновенно пробежались мурашки, от ощущений. Юная Блэк сразу открыла свои серо-зелёные глаза, устремив из в тёмный, деревянный потолок кровати. И поняла, что сон испарился где-то в далёком измерении, не желая возвращаться в реальность.
Спать сегодня, она не могла, из-за гнетущих мыслей. Милена тихо, почти бесшумно приподнялась, стараясь не разбудить остальных девочек, чьи ровные дыхания наполняли комнату мягким, спокойным ритмом. Накинула на плечи тёплую кофту и, ступая осторожно, направилась к выходу, словно сама боялась нарушить хрупкое равновесие этой ночи.
Гостиная Гриффиндора встретила её полумраком — догорающий огонь в камине лениво потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые то вытягивались, то сжимались, словно дышали. Милена на мгновение остановилась, глядя на них, ощущая, как в груди снова поднимается то самое, неясное чувство тревоги. Она не хотела задерживаться здесь. Выйдя за пределы гостиной, направилась по коридорам, почти наугад. Однако, ноги сами вели её туда, где было пространство, где можно было дышать. Где не было стен, сжимающих её изнутри.
Коридор, ведущий к высоким арочным окнам, был пуст. Лишь редкие факелы освещали путь мягким, золотистым светом, оставляя между собой длинные участки полумрака, в которых всё казалось чуть более зыбким, чуть менее реальным.
Милена подошла к одному из окон и медленно поднялась на широкий каменный подоконник, подтянув ноги, закуталась в кофточку и прислонилась виском к холодному стеклу. Наблюдала, как за окном уже раскинулась ночь. Черная вода озера была неподвижна, словно зеркало, в котором отражалось небо, усыпанное редкими звёздами. Где-то далеко, почти у самого горизонта, лёгкая дымка тумана стелилась над поверхностью, скрывая глубину.
Милена смотрела туда долго. Даже, слишком долго. Мысли текли медленно, тяжело, словно вязли в чём-то густом.«Это не просто турнир» подумала она, разглядывая прозрачное озеро. Милена закрыла глаза, и в памяти снова, как яд, вспыхнул тот момент — зал, голос Дамблдора, радость, крики… и это чувство, которое не исчезло, а только усилилось. И понимала — это была не простая игра, после которой можно с лёгкостью завоевать вечную славу, о которой, будут говорить веками. Это игра на жизнь. Жизнь людей. И от этого, стало ещё больнее. Её пальцы сжались в складках пижамы. Уже явно что-то началось…но Милена не могла объяснить это словами, не могла ухватить мысль полностью, но ощущение было слишком явным, слишком реальным, чтобы его игнорировать — словно кто-то сделал первый шаг в её сторону, из темноты. Теперь оставалось только ждать, когда он приблизится. И самое страшное было в том, что эта тьма…была ей знакома. Где-то глубоко внутри, там, где она годами училась держать всё под контролем, что-то шевельнулось, отозвалось на эти мысли, тихо, почти ласково, но в этой «ласке» было больше угрозы, чем в любой боли.
Она резко открыла глаза.
— Нет. — тихим, предельно низким голосом, произнесла она. — я справлюсь. Как и прежде.
И в тот самый момент, когда эта мысль только успела оформиться, в глубине коридора раздался звук шагов — тихих, ровных.
Милена мгновенно напряглась, выпрямилась, оторвавшись от стекла, потянувшись в карман за палочкой. Её взгляд устремился в сторону, откуда шёл этот звук, где в полумраке начала вырисовываться фигура — сначала лишь силуэт, затем более чёткие очертания, но лицо всё ещё оставалось скрытым тенью. Но когда фигура приблизилась достаточно, и свет факела скользнул по лицу, высветив бледную кожу, резкие черты, тёмные, почти чёрные глаза и длинные волосы, обрамляющие лицо, напряжение в её плечах ослабло.
Северус Снейп…
Как всегда — в своём неизменном тёмном одеянии, с тем самым холодным, почти непроницаемым выражением лица, в котором эмоции прятались так глубоко, что их почти невозможно было уловить, и лишь взгляд — внимательный, острый, выдавал его, что он замечает гораздо больше, чем говорит. Он остановился перед ней, скользнул по ней взглядом — от лица к плечам, к рукам, словно оценивая не только её состояние, но и то, что скрывалось глубже.
— Мисс Блэк, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала та самая строгая чёткость, к которой она, за годы обучения с ним, привыкла, — не припомню, чтобы ночные прогулки входили в ваш режим восстановления.
Милена едва заметно усмехнулась, но усталость в её взгляде не скрылась.
— Я не могла уснуть, профессор, — ответила она так же тихо, не отводя взгляда, — мысли… оказались громче сна.
Снейп задержал на ней взгляд на мгновение дольше, чем следовало, и в этом взгляде мелькнуло что-то, что можно было бы принять за понимание, если бы он не отвёл глаза так быстро.
— Это неудивительно, — холодно заметил он, — учитывая все… накатывающие обстоятельства в один миг. — он развернулся, — пройдёмте.
Это не было просьбой. Приказ.
Милена соскользнула с подоконника, ступила на холодный каменный пол и, не задавая вопросов, пошла за ним, чувствуя, как её шаги эхом отдаются в тишине коридора, а рядом — его, ровные, уверенные, словно он точно знал, куда ведёт её.
Они шли молча.
Коридоры сменялись один за другим, повороты, лестницы, полутёмные переходы, пока, наконец, он не остановился перед дверью своего кабинета. Открыв её резким, почти привычным движением, он отступил в сторону, пропуская её вперёд.
— Войдите, Мисс Блэк. — произнёс он тихо.
Милена сделала шаг внутрь.
Кабинет встретил её не просто тишиной — он встретил её тем особым, вязким покоем, в котором даже воздух, казалось, двигался медленнее, словно боялся нарушить границы чужих мыслей, уже заполнивших это пространство. Тусклый свет настольной лампы мягко ложился на ряды склянок, на старые книги с потёртыми корешками, на гладкую поверхность стола. И всё это вместе создавалось не просто как обстановка, а как некое замкнутое пространство разума, где ничто не могло остаться скрытым.
Снейп закрыл дверь за её спиной довольнр тихо, но этот звук отозвался в ней сильнее, чем мог бы любой громкий хлопок, словно окончательно отделяя её от остального мира, от смеха, от шума, от иллюзии безопасности, оставляя только правду — ту, от которой она пыталась убежать, но которая неизменно находила её сама. Он не торопился говорить. Его шаги, мягкие, почти бесшумные, отдалялись к столу, и лишь затем он остановился. На мгновение замер, будто давая ей время либо заговорить, либо окончательно осознать, что молчание здесь — не защита, а лишь отсрочка.
— Сядьте, — сказал он наконец, и в этом слове, уже не было ни приказа, ни просьбы, а лишь спокойная, неизбежная уверенность человека, привыкшего, что его слушают.
Милена медленно опустилась на стул, чувствуя, как холод проходит сквозь ткань одежды, как пальцы сами по себе сжимаются, выдавая внутреннее напряжение, которое она так старательно пыталась удержать внутри. Подняв взгляд, встретилась с его глазами — тёмными, внимательными, слишком проницательными, чтобы позволить хоть одной детали ускользнуть.
— Вы не спите, Блэк, — произнёс он тихо, и это не было вопросом, как и всё, что он говорил. Это было утверждением, в котором уже содержался ответ. — И причина вашего состояния выходит далеко за пределы банального волнения, вызванного объявлением турнира.
Милена на мгновение отвела взгляд, словно собирая мысли в единое целое, а затем медленно вдохнула, позволяя словам, таким тяжёлым и чужим, выйти наружу.
— Это вернулось, — сказала она негромко, но в этой тихости было больше смысла, чем в любом громком признании.
Снейп не перебил. Он не задал ни одного уточняющего вопроса. Но его молчание было не пустым — оно было внимательным, сосредоточенным, почти ощутимым, и это молчание требовало продолжения.
— В начале лета, — начала она медленно, позволяя воспоминаниям подняться на поверхность, — когда я находилась в больничном крыле… после того сна…
Она не договорила сразу, но имя, которое не прозвучало, всё равно возникло между ними, тяжёлое, холодное, неизбежное — Беллатриса Лестрейндж.
— Тогда это было иначе, — продолжила Милена, её голос стал глубже, будто она погружалась в собственные ощущения, — это был сон, ограниченный границами сознания, каким бы жестоким он ни был. Он закончился в тот момент, когда я проснулась, оставив после себя лишь воспоминание и боль, но не… присутствие.
Она подняла взгляд, и в её глазах появилась тень того, что словами было передать гораздо сложнее.
— Потом всё изменилось.
Снейп едва заметно наклонил голову, давая понять, что слушает не просто слова — он слушает смысл между ними.
— Каждый раз, когда я оставалась одна, — продолжила она, и её пальцы сжались сильнее, — это приходило не как образ, не как сон, а как ощущение… как нечто, что не имеет формы, но всё равно существует. Сначала это было едва заметно, как лёгкий холод, касающийся кожи, но затем… затем это становилось сильнее, глубже, словно волна, которая накатывает медленно, но неизбежно, захватывая всё больше, и в этот момент я начинала слышать…
Её голос стал еле слышным.
— Шёпот.
Тишина в кабинете словно сгустилась.
— И смех, — добавила она, тихо, и в этом слове было что-то, что не нуждалось в пояснениях.
Снейп чуть приблизился, его взгляд стал острее, словно он пытался рассмотреть не её лицо, а то, что скрывалось за ним.
— И вы уверены, что источник этого… не является порождением вашего собственного разума?
— Нет, профессор, — ответила она сразу, и в этом «нет» не было ни сомнения, ни колебания. — Я знаю разницу.
Он не стал спорить. Не стал проверять. Он просто принял это как факт как есть.
— После, это исчезло, — продолжила она, уже спокойнее, но эта спокойность была напряжённой, словно перед бурей, — полностью, будто кто-то… закрыл дверь, и я больше не чувствовала ничего, ни шёпота, ни присутствия, ни давления.
Она замолчала на мгновение.
— Я решила, что всё закончилось. Но сегодня… — Милена не договорила. Потому что не нужно было.
— Возвращение симптомов, совпадающее с объявлением турнира, не может считаться случайностью, — произнёс он медленно, словно выстраивая логическую цепочку. — Ваш разум уже подвергался внешнему воздействию, и, если это воздействие активизировалось вновь, значит, его источник остаётся активным…
Он сделал короткую паузу.
— либо вы стали для него более уязвимы.
— Я не ослабла, — сказала она тихо, но твёрдо.
Снейп повернул голову в её сторону, и в его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка — лишь холодная, объективная оценка.
— Усталость, Мисс Блэк, не признак слабости, — произнёс он ровно. — Но она неизбежно создаёт трещины, через которые проникает то, что вы не в состоянии контролировать.
Она не ответила. Потому что знала,что он прав. Чёрт возьми, всегда, его указания были верны.
— Я хочу продолжить тренировки, — сказала она спустя мгновение, и в её голосе появилась та самая решимость, которая всегда была её опорой. — Окклюменция. Контроль. Всё как раньше.
— Нет.
Ответ последовал мгновенно. Жёстко. Безапелляционно.
— Вы не готовы к полноценному ментальному воздействию, — сказал он холодно, — и если вы, сейчас же, попытаетесь углубиться в практику как раньше, то рискуете не укрепить свой разум, а разрушить его окончательно.
Тишина между ними стала напряжённой, почти осязаемой, словно воздух натянулся, как струна. Милена не отвела взгляд. Он — тоже. И в этом молчаливом противостоянии не было борьбы за власть — была борьба за границу, за предел, который нельзя было переступить.
Снейп первым отвёл взгляд, почти незаметно.
— Однако… — выдохнул он спустя мгновение, и это слово прозвучало как уступка, которую он дал неохотно.
Милена едва заметно напряглась.
— Мы можем начать с основ, — продолжил он, — с контроля, с укрепления, с удержания границ… без глубокого погружения.
Он скрестил руки на груди.
— Только, под моим наблюдением. — строго произнёс Снейп, и медленно обошёл стол, остановившись чуть ближе к юной Блэк. — И строго в тех пределах, которые я определю. Ясно?
Милена кивнула без всяких возражений. Потому что понимала, что это лишь максимум, на который он готов пойти.
— Завтра, — начал он. — После занятий. Вы придёте ко мне. — Северус сделал паузу, и в этой паузе прозвучало больше, чем в словах. — И об этом никто не должен знать.
Милена замерла на долю секунды.
Имя всплыло само. Фред. Её Фредди, который любит её до потери сознания. Который любит так, что готов совершить тяжкое преступление, лишь бы его звёздочка не угасала. И каждый раз, он умудрялся узнавать о ней всё — то, что она любит; то, от чего у неё появляется неприязнь; то, что за секунду способно рассмешить её так, как никто не мог. Но он, не знал лишь одного — тренировки Милены с профессором Снейпом, по окклюменции и тёмной магии.
Он не мало раз думал, на счёт этого, когда находил пустую кровать Блэк, поздней ночью, где казалось, все должны сопеть сладким сном. Фред искал её, бродя по тёмным, величественным коридорам замка, расхаживая в поисках любимой. Но не находил. Или же, просто останавливался в нужный момент, давая ей личное пространство. Он с детства научился уважать её, не влезая, не душа своей заботой чрезмерно. Но при этом, всегда был рядом, становясь её стеной, которая в любой момент могла прикрыть своей оболочкой. И после, просто, тихо вздыхая, возвращался в комнату. И до сих пор, он не знал истинной причины, куда она уходит.
Милена думала о нём. Но сейчас, не стоило. Она медленно кивнула.
— Хорошо.
Снейп смотрел на неё ещё мгновение, словно проверяя, понимает ли она цену этого согласия.
— Если это станет известно, — тихо добавил он, — занятия будут прекращены. Немедленно.
— Я поняла вас, профессор, — слегка кивнула Милена.
— Идите, — произнёс он, отворачиваясь, словно разговор был завершён, но не окончен.
Милена медленно поднялась, ощущая, как усталость никуда не исчезла, но внутри, под ней, появилось нечто другое — не спокойствие, нет… скорее направление, за которое можно было зацепиться, чтобы не потеряться окончательно. Она подошла к двери, на мгновение остановилась, словно хотела что-то сказать, но слова так и не пришли.
И, не оборачиваясь, вышла.
***
Утро завтрашнего учебного дня в замке, поднималось медленно и мягко, словно сам замок не спешил отпускать ночь, удерживая в своих каменных стенах остатки тишины, шёпота и тех мыслей, которые не нашли покоя до рассвета. Свет, пробиваясь сквозь высокие окна, ложился на пол длинными полосами, в которых лениво кружились пылинки, будто время здесь текло иначе — глубже, спокойнее. Но для Милены это утро не несло привычного облегчения, потому что внутри неё всё ещё жила ночь, жила тревога, жила та самая тьма, которая лишь отступила, но не исчезла.
Она вошла в Большой зал. Шум — живой, громкий, наполненный голосами, смехом и звоном посуды, сразу ударил по ней почти неожиданно, словно возвращая в реальность, слишком обычную после того, что происходило внутри неё. Взгляд её сразу нашёл знакомое место за столом Гриффиндора, где Фред с Джорджем, как всегда, заняли середину, оставив между собой пустое место, предназначенное только для неё.
Фред заметил её первым, и его лицо тут же оживилось, в глазах мелькнуло привычное тепло.
— О, вот и наша пропажа, — протянул он с лёгкой улыбкой, чуть приподняв бровь. — Я уже начал подозревать, что ты сбежала от нас к какому-нибудь скучному зануде…
— Например, к Перси, — лениво добавил Джордж, даже не поднимая головы, — тогда мы бы тебя потеряли окончательно и бесповоротно.
Милена слабо улыбнулась, опускаясь между ними, и едва она успела сесть, как Фред, не медля ни секунды, мягко наклонился и коснулся губами её щеки, быстро, почти невесомо, но так тепло, что это прикосновение задержалось дольше, чем длилось.
— Доброе утро, Милли, — тихо сказал он, чуть ближе, чем нужно, и в этом голосе было что-то, что всегда удерживало её здесь, в этом мире, где было светло.
Джордж в тот же момент хлопнул её по плечу, чуть грубовато чем Фред, но по-доброму, и усмехнулся:
— Выглядишь так, будто тебя ночью кто-то гонял по подземельям, и, судя по лицу, ты проиграла.
— Да я просто не выспалась, — тихо ответила она, опуская взгляд.
Фред нахмурился едва заметно, но ничего не сказал, лишь наблюдал, слишком внимательно, и это внимание не ускользнуло бы от неё, если бы мысли не были заняты совсем другим.
Завтрак шёл своим чередом, разговоры текли легко и шумно, Джордж поддевал Рона, а тот, в ответ огрызался с набитым ртом, что выглядело чуть смешно. Джинни фыркала, Гарри улыбался глядя на этот балаган, Гермиона пыталась вернуть всех к порядку, читая тихие нотации… но для Милены всё это звучало будто через тонкую пелену, словно она находилась здесь только наполовину.
— Милли?
Милена вздрогнула и подняла взгляд.
Фред смотрел прямо на неё, внимательно, почти настороженно.
— Я спрашивал, ты будешь сок или чай? — повторил он, чуть склонив голову.
— Чай… да, чай, — ответила она, но с задержкой. Слишком заметной.
Он не отвёл взгляда сразу.
— Ты точно в порядке? — тихо спросил он, наклоняясь ближе.
— Всё хорошо, — ответила она быстрее, чем нужно.
Он не поверил. Конечно же. Это было видно. Но Фред лишь кивнул, будто решил пока не давить, и вернулся к разговору, хотя взгляд его время от времени снова возвращался к ней.
***
На уроке трансфигурации в классе царила привычная строгость. Минерва Макгонагалл, как всегда, двигалась между рядами с безупречной точностью, цокая своими каблуками, и время от времени отстукивая по руке указкой. Её голос звучал чётко, уверенно, не допуская ни малейшей рассеянности, делая её ещё более строже.
Милена сидела впереди — прямая, собранная, стараясь сосредоточиться на задании, в то время как за её спиной Фред и Джордж устроились так, будто находились не на уроке, а в театре.
Прошло всего несколько минут, прежде чем за спиной раздалось тихое, равномерное сопение.
Фред наклонился вперёд, едва сдерживая смешок.
— Он снова уснул, — прошептал он, почти не слышно.
Милена не обернулась, но уголок её губ чуть дрогнул.
Через секунду на её стол легла записка. Взяв её в руки, она развернула её:
«Если он сейчас начнёт храпеть ещё громче, я официально запишу его в список школьных музыкальных инструментов.»
Она тихо выдохнула, взяла перо и быстро написала ответ, не оборачиваясь:
«Вероятно, он не спал всю ночь, думая о той даме в большом зале. Помнишь? Ты держал пари. Так что, не стоит отправлять его в музыкалку, не то… он там всех угробит своим пением.»
Записка вернулась назад.
Фред прочитал и тихо фыркнул, улыбнувшись.
Следующая записка появилась почти сразу:
«Ты сегодня странная, любимая… но, если честно, даже такая ты мне нравишься больше обычного. Не привыкай.»
Милена замерла на мгновение, глядя на строки, и что-то внутри отозвалось теплом, но это тепло тут же столкнулось с тревогой, с тем, что она скрывала.
***
Второй урок — Защита от Тёмных Искусств.
Кабинет, в то утро казался иным — не просто учебной комнатой с рядами парт и тёмной доской у стены, а местом, где сама тишина имела вес, где воздух был плотным, как перед грозой, и где каждый вдох отдавался в груди чуть тяжелее, чем обычно, словно стены, напитанные годами чужих страхов, испытаний и заклинаний, неохотно впускали в себя новый день. Когда ученики рассаживались, переглядываясь, перешёптываясь и стараясь скрыть тревогу за привычными жестами, дверь внезапно распахнулась с резким, почти оглушающим звуком.
На пороге стоял Аластор Грюм.
Он вошёл не просто уверенно — он вошёл так, будто каждый его шаг был уже заранее рассчитан. Будто он не привык просить позволения у пространства, в которое входил. Его тяжёлая трость с глухим стуком ударялась о каменный пол, отмеряя время, а вместе с ним — и напряжение, которое медленно, но неотвратимо заполняло класс. Его лицо, испещрённое шрамами, казалось картой прожитых сражений, и ни одна линия на нём не была случайной. Взгляд — один тёмный, живой, другой — магический, беспокойный, вращающийся, сейчас скользил по ученикам, задерживаясь чуть дольше, чем позволяла простая вежливость, словно он видел не только их лица, но и то, что скрывалось за ними.
— Тишина в классе! — произнёс он резко, и хотя голос его не был громким, в нём звучала такая сила, что разговоры оборвались мгновенно, словно их вырвали из воздуха. Когда в классе воцарилось почти звенящее молчание, он медленно прошёл вперёд, остановился перед партами и, опершись на трость, оглядел учеников так, будто оценивал не их знания, а их способность выжить.
— И так, — начал он, проходя к кафедре, ударяя своей тростью об пол. — Запомните, я — Аластор Грюм. Мракоборец, который не станет сюсюкаться с вами как маленькие детишки!
Ученики сжались, от резкости его слов.
— Министерство Магии, — продолжил он, и в его голосе прозвучала едва скрытая насмешка, — считает, что вам, шестикурсникам, ещё рано изучать то, что они называют «опасной магией». Рано слышать о заклинаниях, которые могут причинить настоящую боль. И уж тем более — о тех, что способны убивать, и, возможно, они искренне верят, что, если не говорить вам правду, мир станет мягче, безопаснее, терпимее.
Он сделал паузу, медленно обводя класс взглядом.
— Но мир, — продолжил он вновь, но уже тише, и от этого каждое слово стало тяжелее, — не спрашивает вашего разрешения, когда решает показать своё настоящее лицо.
Он резко повернулся.
— Вы должны быть готовы! — сказал он жёстко, — к тому, что может прийти! К тому, что уже однажды приходило, и, поверьте мне, оно не исчезло, оно лишь затаилось.
Тишина стала глубже.
— А теперь, — продолжил он, — скажите мне… сколько существует непростительных заклятий?
— Три, сэр… — донесся тихий голос Анджелины Джонсон, с предпоследней пары.
Грюм резко повернулся к ней. Его магический глаз зафиксировался, а настоящий прищурился, будто он рассматривал не просто ответ, а саму храбрость, стоящую за девушкой.
— Верно, — протянул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения, но лишённого мягкости, — три, и это число вы должны помнить так же чётко, как собственное имя, потому что однажды оно может оказаться единственным, что отделяет вас от смерти.
Он кивнул сам себе и резко перевёл взгляд в сторону — на Фреда. Тот, как ни в чём не бывало, сидел, склонившись над пергаментом, и что-то писал, будто происходящее не касалось его напрямую. Именно это, эта лёгкость, эта привычная небрежность, мгновенно привлекла внимание Грюма.
— Уизли! — резко сказал он, указывая тростью, — тот что держит перо, поднимайся!
Фред поднял голову, в его глазах мелькнула тень удивления, но он не стал спорить, встал спокойно, расправив плечи, и на его губах на мгновение появилась едва заметная улыбка, словно даже в этой напряжённой обстановке он не терял своей природной лёгкости.
— Назови одно непростительное заклятие, мальчик, — коротко приказал Грюм, не сводя с него взгляда.
Фред на секунду задумался, затем ответил ровно:
— Империо.
— Империус, — протянул Грюм, медленно кивая, — заклятие, которое отнимает у человека самое главное — волю, превращая его в пустую оболочку, в инструмент, в марионетку, которая движется не по собственной прихоти, а по приказу того, кто держит палочку. Твой младший братец уже упомянул о заклятии, на уроке ранее.
Он сделал шаг ближе, и его голос стал глубже.
— Твой отец, Уизли, — добавил он, — не раз сталкивался с последствиями этого заклятия, работая в Министерстве, наблюдая, как люди совершают вещи, которые никогда бы не сделали по собственной воле. Не так ли?
— Да, Профессор, — согласился Фред, — но он считает это одной из самых грязных форм магии.
— И он прав, — коротко ответил Грюм.
Он отвернулся, взял со стола стеклянную банку и поднял её, и внутри, прижавшись к стеклу, двигался паук — маленькое, живое существо, не подозревающее, что через мгновение станет частью урока.
— Смотрите, — сказал Грюм, поднимая палочку. — Внимательно. Империо!
Заклинание коснулось паука, и тот на мгновение замер, а затем начал двигаться, но уже не так, как прежде — его движения стали резкими, неестественными, словно каждая лапка подчинялась не его воле, а чужой, и Грюм направлял его, заставляя ползти от одного ученика к другому, будто демонстрируя, как легко лишить существо свободы.
— Видите, — произнёс он, — ни выбора, ни сопротивления, только подчинение. Все волшебники, сотворившие предательство клянутся, что были под воздействием именно этого заклинания. Но, есть одна проблема — лгут ли их уста, или же, нет?
Он опустил палочку.
— Садись, — бросил он Фреду.
Фред сел, но взгляд его сразу нашёл Милену, и в этом взгляде уже было напряжение.
Грюм поставил банку на стол и, не оборачиваясь, произнёс:
— Второе заклятие. Назовёт мне его…
Глазом, он прошёлся по классу, выбирая «жертву». И тогда, магический глаз остановился на Милене, которая сидела на второй парте.
— Блэк, — позвал он, — быстро встань.
Милена поднялась медленно, плавно, с той самой безупречной осанкой, в которой чувствовалось воспитание, холодная кровь рода Блэк, и её взгляд встретился с его — спокойно, прямо, без малейшей попытки уклониться.
— Круциатус, — произнесла она ровно.
— Круцио, — поправил он, и в его голосе зазвучало что-то опасное, — заклятие боли. Затем, он взял банку и сделал шаг вперёд. — Подойди, девочка, — сказал он.
Милена медленными шагами, подошла к кафедре, встав перед столом профессора, где лежал Паук. Её каблучки отдавались в кабинете эхом, а волосы, слегка выбились из пучка. Встав перед ним, она уставилась на него, не отрывая глаз, словно прожигала насквозь.
— Применишь заклятие на нём, — добавил Грюм.
— Нет, — холодно отрезала она, явно, не соглашаясь с его требованиями. — Я не буду этого делать.
— Неужели? — удивился тот, притворно, но в его голосе, сейчас звучал холодный интерес, — и почему же? Какова причина твоего отказа, девочка?
Она не отвела взгляда.
— Потому что боль не должна быть средством обучения, — сказала она медленно, — потому что есть границы, которые нельзя переступать без причины, и потому что я не собираюсь причинять страдание существу, которое не может защититься. Это унижение, в прямом смысле слова.
Грюм смотрел на неё. И в его взгляде мелькнуло что-то тёмное.
— Что ж, Блэк, тогда смотри и наслаждайся, — сказал он. — Круцио!
Заклинание сорвалось с его губ тихо, почти буднично — так, будто он произносил нечто обыденное, привычное, лишённое всякого ужаса. Именно от этой обыденности в нём становилось страшнее вдвойне, потому что в следующее мгновение паук в стеклянной банке вздрогнул, словно в него вонзили невидимое жало. Его тонкие лапки судорожно распрямились, затем скрючились, тело выгнулось в невозможной дуге, и он начал биться о стекло с такой отчаянной, безмолвной силой, что звук этих ударов, тихий, но пронзительный, словно иглой впивался в тишину класса.
И в этот самый момент для Милены всё вокруг исчезло. Класс, парты, ученики — всё отступило, растворилось, будто его никогда не существовало. Осталось только это движение, это искажённое, изломанное тело, и боль, которая не принадлежала ей… но отзывалась в ней так, словно была её собственной.
В груди что-то резко сжалось. Слишком знакомо… слишком близко. Вспышка. Не света — а воспоминания. Ночь, пропитаная криком. Воздух, который невозможно вдохнуть. Тело, которое больше не подчиняется. И голос — чужой, безумный, срывающийся на смех, который резал слух, как нож.
Её пальцы медленно, почти незаметно сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но она этого даже не почувствовала. Потому что боль, которую она видела сейчас, поднимала в ней другую — глубже, старше, темнее, ту, что она старалась запереть, спрятать, заглушить, и которая теперь, словно пробуждённая этим заклинанием, вновь подняла голову, шепча, напоминая, не давая забыть
Паук продолжал биться.
С каждым мгновением его движения становились слабее, но не менее мучительными, и в этом было нечто невыносимое — не мгновенная смерть, не конец, а растянутая, вязкая агония, от которой нельзя было отвернуться.
Милена подняла взгляд, прямо на Грюма.
— Хватит.
Её голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в крике, больше холода, чем в самом заклинании, и несколько учеников вздрогнули, не ожидая услышать в нём такую сталь.
Грюм не опустил палочку. Его магический глаз вращался, живой — внимательно смотрел на неё, будто проверяя, испытывая, будто хотел увидеть, где предел.
— С каких это пор, ты, Блэк, начала указывать? — спросил он резче, даже, жёстче чем казалось раньше.
— Я сказала вам остановится, — произнесла она, и теперь её голос стал ниже, холоднее, и в нём прозвучало не просто требование — предупреждение. — или мне, придется донести до вас эту просьбу иными методами, которые, боюсь, вам не понравятся на деле. В третий раз повторять не буду.
— Девочка, ты что, угрожать мне вздумала? — Грюм нахмурил брови, сжав свою палочку, что покоилась в его руке.
— Нет, что вы, профессор, — она слегка помотала головой в стороны, — я просто предупредила вас.
И в эту секунду в её взгляде было нечто большее, чем просто гнев или несогласие — в нём была сила, сдерживаемая, но настоящая, та, что не кричит, но может сломать, если её вынудят выйти наружу.
Грюм смотрел на неё, и сказать честно, довольно долго, чем ранее. Его пальцы чуть крепче сжали палочку. Но затем — едва заметно — он опустил её. Заклинание оборвалось. Паук обмяк, упав на дно банки, его лапки ещё слабо подрагивали, словно тело не успело понять, что боль закончилась.
Но тишина не вернулась.
Потому что напряжение осталось.
Грюм медленно поднял палочку снова. На этот раз, его голос стал тише. Гораздо тише.
— Авада Кедавра..
Зелёная вспышка прорезала пространство мгновенно — без крика, без борьбы, без боли, и паук исчез, словно его никогда не существовало, словно всё, что происходило секунду назад, было лишь иллюзией.
Но это было не так.
Милена стояла неподвижно, и внутри неё всё ещё звучал отголосок той боли, той ночи, того заклинания, которое однажды уже было направлено на неё, и которое она теперь не могла забыть, как бы ни старалась.
Она медленно вернулась на своё место и села, не говоря ни слова, сжимая руки так крепко, что костяшки побелели, и лишь дыхание, чуть сбившееся, выдавало то, что происходило внутри неё — бурю, которую она снова, как и прежде, заставляла замолчать.
***
Дверь кабинета распахнулась с резким, почти нервным звуком, что аж пол зашелся в тряске.
Милена вышла одной из первых — не оглядываясь, не замедляясь, будто за её спиной оставалось не просто помещение, а нечто, от чего нужно было уйти как можно дальше, как можно быстрее, прежде чем оно успеет снова коснуться её. Холодный коридор Хогвартса встретил её гулкой тишиной, в которой каждый шаг звучал особенно отчётливо, почти оглушающе.
Она шла быстро.
Каблуки её туфель отстукивали чёткий, резкий ритм по каменному полу. В этом звуке слышалась не просто спешка — в нём жила злость, сдержанная, но острая, как тонкое лезвие, которое она не позволяла себе обнажить до конца. Мантия за её спиной развевалась, цепляясь за воздух, словно сама не успевала за её стремительным шагом. Книги она прижимала к груди крепко, почти болезненно. Пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки, но она не осознавала этого — потому что внутри всё ещё гудело.
Её раздражало всё.
Этот, низкий, резкий, слегка хриплый голос. Слова, произнесённые этим мракоборцем. И особенно, взгляд Аластора Грюма — тяжёлый, цепкий, изучающий. Он смотрел не как преподаватель. Он смотрел как человек, который ищет. И это было хуже всего. В груди неприятно сжалось, словно от этого воспоминания внутри что-то отозвалось, и внезапно, почти незаметно, на самой грани сознания, поднялось другое чувство — тёмное, тихое, но живое. Тьма. Она не ворвалась, и даже не ударила. Она… словно откликнулась. Как будто услышала зов, почувствовала раздражение, злость, воспоминание о боли — и решила напомнить о себе, мягко, но настойчиво, и в голове, как тонкая трещина в стекле, прошёлся шёпот.
Тихий. Знакомый. А затем, смех — высокий, надломленный, безумный, будто скользящий по нервам.
— Хватит… — прошептала она едва слышно, и голос её дрогнул не от слабости — от усилия.
Она резко тряхнула головой, словно стряхивая с себя чужое присутствие, и закрыла глаза на короткий миг, заставляя себя вдохнуть глубже, медленнее, удержать равновесие, вернуть контроль, который не имела права терять.
Через пару секунд, тьма отступила. Не исчезла до конца — но замолчала, хоть, на время. Затаилась, как всегда.
Шаги за спиной раздались быстро, почти бегом.
— Милена!
Она обернулась.
К ней уже подбегал Фред — слегка растрёпанный, с напряжённым взглядом, в котором не осталось ни тени привычной беспечности, и почти сразу рядом оказался Джордж, уже более собранный, но не менее внимательный. Затем, Фред остановился перед ней, тяжело дыша после быстрого шага, и мгновение просто смотрел — внимательно, почти болезненно, будто пытался убедиться, что она действительно стоит перед ним, а не ускользает куда-то дальше.
— Ты как? — спросил он тихо, но в его голосе звучало напряжение, сдержанное, но готовое сорваться.
Милена отвела взгляд на секунду, затем коротко выдохнула.
— Как видишь, жива, — ответила она, и в этом слове прозвучала сухая ирония.
Фред сжал челюсть.
— Я серьёзно, — сказал он, и голос его стал жёстче, — этот…
Он резко выдохнул, не договорив, но раздражение в нём было слишком явным, слишком сильным.
— Он перешёл границу, — тихо процедил он, уже почти сквозь зубы.
Милена чуть усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла.
— Он даже не знает, где она проходит, — сказала она холодно, и взгляд её потемнел, — и, судя по всему, не особо стремится узнать.
Джордж тихо вздохнул, скрестив руки на груди, и посмотрел на них обоих с лёгкой, но усталой улыбкой.
— Так, давайте без семейных драм, и дуэлей в коридоре, — мягко произнёс он, — у нас впереди ещё куча занятий, и я бы предпочёл дожить до конца дня.
Фред бросил на него быстрый взгляд.
— Ты ведь видел, что он делал? — резко спросил он.
— Видел, — спокойно ответил Джордж, — и, поверь, я тоже не в восторге, но если ты сейчас пойдёшь и попытаешься объяснить это ему на языке кулаков, ты не только не поможешь, но и создашь нам всем ещё больше проблем.
Фред провёл рукой по волосам, раздражённо, резко.
— Мне плевать на проблемы, — тихо сказал он.
— А мне — нет, — так же спокойно ответил Джордж, и его голос стал чуть твёрже, — и ей — тоже.
Джордж, головой кивнул в сторону Милены. И от этого, Фред замолчал, понимая вероятность того, сколько ему придётся слушать от неё нотации, после задуманного. Он перевёл взгляд на свою звёздочку. Милена стояла, чуть опустив плечи, но не сломленная — скорее, напряжённая, как струна, которую ещё не отпустили, и, встретив его взгляд, она тихо, почти сквозь зубы, произнесла:
— Чёртов псих…
Слова сорвались почти неслышно, но в них было столько сдержанной злости, что они повисли в воздухе тяжёлым эхом.
Фред чуть ближе шагнул к ней.
— Эй, — мягче сказал он, осторожно касаясь её руки, — он не стоит того, чтобы ты из-за него тратила свои нервы, любимая.
Милена медленно выдохнула.
— Я знаю, — тихо ответила она, — просто… — она замолчала, на секунду сжав пальцы. — я ненавижу, когда кто-то играет с болью, как с игрушкой.
Фред кивнул, его пальцы чуть крепче сжали её руку.
— Я тоже, — сказал он тихо.
Джордж хмыкнул.
— Прекрасно, значит, мы все на одной стороне, — заметил он, — уже прогресс. — он хлопнул ладонями. — А теперь предлагаю двигаться дальше, пока нас не записали в список пропавших без вести прямо в этом коридоре.
Фред тихо фыркнул, но напряжение в его плечах немного ослабло, и он, не отпуская руки Милены, чуть потянул её вперёд.
— Пошли, — сказал он мягко.
Милена кивнула.
И они пошли дальше по коридору — вместе, шаг за шагом, и хотя внутри неё ещё оставались отголоски злости, боли и того тёмного шёпота, который так и не исчез окончательно, рядом с ними она чувствовала, как всё это становится тише. Не исчезает. Но отступает. Хотя бы на какой то миг.