11 глава
МЭДДОКС
Два дня.
Два грёбаных дня она не выходила из комнаты.
Я считал часы. Сначала минуты, когда она захлопнула дверь после того поцелуя под дождём. Не громко — тихо. Спокойно. И это было страшнее любого крика.
Она не заперлась. Я знал — если толкну, она впустит. Но что-то внутри останавливало. Не страх. Стыд. Я смотрел на свои руки — костяшки зажили, но внутри всё кровоточило. И не было бинтов, чтобы это перевязать.
Я слушал через дверь. Тишину. Иногда — шаги туда-сюда. Один раз — всхлип. Один короткий, резкий, будто она зажала рот рукой посреди ночи.
На второе утро я перестал есть. Кофе. Сигареты. И снова кофе. Голова гудела. Мысли вязли, как в смоле. Я прокручивал тот вечер снова и снова: её крик, её слёзы, слова, которые она выплёвывала мне в лицо. «Из-за тебя». «Ты знал и молчал». «Меня тащили в машину».
Я сжимал кружку так, что она треснула на третий раз. Осколок впился в ладонь. Кровь. Я смотрел на неё и не чувствовал боли. Потому что всё, что я чувствовал сейчас — это она. Её отсутствие. Её молчание за стеной.
Я не мог дышать в этом доме. Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, стены сдвигаются. Каждый угол напоминал о ней. Её смех на кухне в прошлую среду. Её ноги на диване, когда она смотрела дурацкий фильм и заставляла меня сидеть рядом.
К вечеру второго дня я не выдержал.
Вышел в сад. Не через дверь — через чёрный ход, чтобы никто не видел. Чтобы не пришлось врать Даниэлю, куда я. Или себе — зачем.
Сад встретил сыростью. Недавно прошёл дождь, земля пахла влагой. Я сделал несколько шагов по мокрой траве. Вдохнул. Выдохнул. Лёгкие расправились, но внутри всё равно давило. Потому что проблема была не в воздухе. Проблема была во мне. В том, что я сделал. И в том, что не сделал.
Я остановился у старой яблони. Засунул руки в карманы. Смотрел в небо — серое, тяжёлое, без единой звезды. И думал о том, какого хрена я вообще заслужил её. Такую. Светлую. Которая посмотрела на меня, разбитого, и не отвернулась. А я? Я чуть не дал её сломать. Своим молчанием. Своей грёбаной гордостью.
— Мэдди?
Я вздрогнул. Обернулся.
Она сидела на качелях. Мама куталась в плед, хотя вечер был не холодный. Волосы распущены, лицо бледное. Она смотрела на меня так, будто боялась, что я исчезну.
Я не знал, что делать.
Ноги сами сделали шаг в её сторону. Потом второй. Потом я замер в трёх метрах. Как вкопанный.
В груди всё перевернулось. Я хотел подойти. Сесть рядом. Уткнуться лицом в её плечо, как в детстве, и сказать: «Мам я очень сильно накосячил. Прости. Я не знаю, как это исправить. Ты можешь мне помочь? Только не уходи, пожалуйста». Я хотел умолять её о любви. О той самой, тёплой, безусловной, которой мне так не хватало все эти годы. Я хотел простить её. Прямо сейчас. За всё. За то, что ушла. За то, что вернулась слишком поздно.
Я хотел сказать: «Я не справляюсь, мам. Я не знаю что чувствую, моя жизнь перевернулась, верх дном из-за той, которая теперь закрылась от меня, снова. И я не знаю, как её вернуть. Как доказать, что я буду стараться для неё. Как быть с ней и не поглотить её своей тьмой. Как сделать так чтоб она тоже не ушла?».
Я хотел плакать. По-дурацки. По-мальчишечьи. Уронив голову ей на колени и чувствуя, как её пальцы гладят меня по волосам.
Но внутри заскрежетало что-то другое.
Обида. Въевшаяся под кожу за двенадцать лет без неё. Она выбрала не меня. Она выбрала другую жизнь — этого дома не существовало, когда она ушла. Она построила его с другим мужчиной. С чужой дочерью. А теперь сидит на чужих качелях и смотрит на меня влажными глазами, и я должен делать вид, что ничего не было?
Я сжал челюсть. Отвёл взгляд.
— Мэдди, — позвала она тихо. — Подойди. Пожалуйста.
Я не двинулся с места.
Воздух сдавил горло. Я смотрел на неё и видел — её, мою маму. И одновременно — нет. Потому что та мама, которую я помнил, исчезла давно. А эта — чужая. Хотя сердце рвалось к ней. Рвалось так, что хотелось кричать.
Я провёл рукой по лицу. Тяжело выдохнул.
— Не сейчас, — сказал я. Голос сел, хриплый. — Я не могу сейчас, мам.
Она не заплакала. Не стала давить. Просто кивнула и отвела взгляд в сторону дома. Туда, где на втором этаже горел тусклый свет в окне Ариэль.
Я проследил за её взглядом.
И сердце снова перевернулось.
Потому что за тем окном — она. Моя девочка. Которая не знает, что я стою здесь, разбитый, и готов всё отдать за один её взгляд.
Я развернулся и пошёл обратно в дом. Каждый шаг давался через не могу. Но я знал — если останусь сейчас с мамой, я сломаюсь. А я не имел права ломаться. Не сейчас.
Сначала нужно вернуть её.
А потом — может быть — научусь прощать.
Я сделал три шага.
Четыре.
На пятом остановился.
— Мэдди, — её голос сзади был тихим, почти шёпотом. — Пожалуйста.
Я стоял, сжимая кулаки. Ветер шевелил волосы, где-то вдалеке кричала ночная птица. Сад пах влажной землёй и чем-то ещё — тем, что я не мог узнать. Может, надеждой. Может, прошлым.
— Просто дай мне пять минут, — сказала она. — Если захочешь уйти — уйдёшь. Я не буду тебя держать.
Я медленно повернулся.
Она сидела на качелях, кутаясь в плед, и смотрела на меня так, будто я был единственным, что имело значение в этом мире. И это было страшно. Потому что я не привык быть чьим-то «единственным». Я привык быть «одним из».
— Пять минут, — сказал я глухо. — Не больше.
Она кивнула.
Я подошёл. Не сел рядом — прислонился к деревянной опоре качелей, скрестив руки на груди. Глядя куда-то в темноту сада, не на неё. Потому что если я посмотрю на неё — я сломаюсь. А я не хотел, чтобы она видела меня слабым. Никогда больше.
— Ты злишься, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Нет, — соврал я.
— Мэдди, я твоя мать. Я знаю, когда ты врёшь.
— Ты была моей матерью до пяти лет, — я всё-таки посмотрел на неё. — Потом ты стала кем-то, кто оставил меня с монстром. Так что не надо про «я твоя мать». Ты потеряла это право.
Она не отвела взгляд. Не заплакала. Только сжала пальцы на пледе.
— Ты прав, — сказала она тихо. — Я потеряла это право. И я не прошу тебя называть меня мамой. Я просто хочу, чтобы ты выслушал. Пять минут. А потом я уйду.
Я молчал. Она восприняла это как разрешение говорить.
— Я вышла замуж за твоего отца в двадцать лет, — начала она. — Он был красивым, богатым, уверенным. Я думала, что люблю его. Думала, что мы будем счастливы. Что он будет заботиться обо мне, о нас... о тебе.
Она замолчала, и я видел, как её пальцы дрожат.
— Всё изменилось в первую же неделю после свадьбы. Не с тобой — с нами. Он начал контролировать всё: куда я хожу, с кем говорю, что надеваю. А потом начал поднимать руку. Сначала редко — раз в месяц. Потом чаще. Потом каждый день.
Я слушал. Внутри поднималась знакомая волна злости и несправедливости на жизнь. Почему хорошие люди забирают всю боль?
— Когда ты родился, я думала, что это спасёт нас, — продолжила она. — Что он изменится ради сына. Но он не изменился. Он просто переключил внимание. Сначала на меня. Потом — на тебя.
Она посмотрела на свои руки.
— Я помню тот вечер. Когда он избил тебя впервые. Тебе было три года. Ты уронил чашку с соком на его документы. Он так разозлился... — её голос дрогнул. — Я пыталась защитить тебя. Он оттолкнул меня, и я ударилась головой об угол стола. А когда очнулась — ты уже лежал на полу. С синякам. С кровью.
Я сжал челюсть. Я не помнил этого.
— Я должна была уйти тогда, — сказала она. — Но я боялась. Боялась, что он найдёт нас. Боялась, что убьёт. Боялась, что я не смогу защитить тебя одна. И я оставалась. День за днём. Год за годом. Пока в тот вечер...
Она замолчала. Долго. Так долго, что я уже думал, она не продолжит.
— В тот вечер, когда я ушла, — наконец сказала она, — он избил меня так сильно, что мне вызывали скорую, сотрясение мозга. А когда пришла в себя — увидела тебя. Ты лежал на кухне. Весь в крови. Рядом — твой Арчи, разорванный в клочья. Я думала, что ты мёртв.
Её голос сломался.
— Я кричала. Трясла тебя. А потом ты открыл глаза. И сказал: «Мама, не плачь. Я сильный, справлюсь как всегда».
Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— В тот момент я поняла: если я останусь, он убьёт тебя. Не когда-нибудь. Скоро. Очень скоро. И я ушла. Не потому что я не любила тебя. А потому что я хотела, чтобы ты жил.
— Ты оставила меня с ним, — сказал я. Мой голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Ты ушла. Одна. И даже не взяла меня с собой.
— Я не могла, — прошептала она. — У меня не было ни денег, ни жилья, ни работы. Если бы я забрала тебя, он бы объявил в розыск. Нашёл бы нас. И убил бы нас обоих. Я думала... я надеялась, что без меня он станет добрее к тебе. Думала, что я была причиной его злости. Я ошибалась. Я знаю. И я буду жалеть об этом до конца своей жизни.
Она замолчала. Я смотрел на неё — на эту женщину, которая была моей матерью. Которая плакала сейчас передо мной, и в её глазах была такая боль, что у меня сжималось сердце. Действительно так было или это опять ложь?
— Ты ушла, — повторил я. — И нашла другую семью. Другого мужчину. Другую дочь. Зачем? Почему именно Даниэль? Почему ты выбрала их?
Она вытерла слёзы. Посмотрела на дом — туда, где горел свет в окнах. На секунду её лицо стало мягче. Спокойнее.
— Я встретила Даниэля через год после того, как ушла, — сказала она. — Я работала в кафе, жила в комнате, которую снимала у старушки. Он приходил туда каждое утро. Заказывал чёрный кофе и смотрел в окно. Я думала, он просто грустный человек. Оказалось, он ждал.
— Что он ждал?
— Он ждал, когда сможет снова почувствовать себя живым. Его жена ушла за два года до нашей встречи. Оставила ему маленькую дочь — Ариэль. Ей тогда было четыре года. Он растил её один, работал на двух работах, почти не спал. И каждый день приходил в кафе, потому что там его Ариэль любила сидеть у окна.
Я молчал. Она говорила, и я слушал — впервые, наверное, слушал по-настоящему.
— Он не искал женщину, — продолжила она. — Он искал того, кто поймёт его боль. А я... я искала того, кто поймёт мою. Мы нашли друг друга. Не сразу. Сначала просто разговоры. Потом он пригласил меня в гости — познакомиться с Ариэль. И когда я увидела её...
Она замолчала, и в её глазах появилось что-то тёплое. То, чего я никогда в них не видел.
— Она была такой маленькой, — сказала Леона. — Рыжие волосы, веснушки, огромные зелёные глаза. Она смотрела на меня так, будто я была единственным человеком в комнате. Без страха. Без недоверия. Просто... с любопытством. И с надеждой.
Я слушал. Внутри что-то переворачивалось.
— Она подошла ко мне, взяла за руку и сказала: «Ты красивая. У тебя грустные глаза. Я тоже грущу иногда. Давай грустить вместе?» — Леона улыбнулась сквозь слёзы. — В тот момент я поняла, что хочу быть рядом с этим ребёнком. Не заменить её мать. Просто... быть тем, кто будет рядом. Кто не уйдёт.
— А Даниэль? — спросил я. — Ты полюбила его?
Она посмотрела на меня. Долго.
— Я полюбила его за то, как он смотрел на Ариэль, — сказала она. — За то, как он держал её за руку, когда она боялась темноты. За то, как он читал ей сказки на ночь, даже когда падал с ног от усталости. За то, что он показал мне — любовь не должна быть болью.
Она замолчала.
— После твоего отца я думала, что любовь — это когда тебя бьют, а ты терпишь, потому что он сказал, что любит, — продолжила она тихо. — Я думала, что любовь — это страх, это синяки, это «прости, я больше не буду». Даниэль показал мне, что я ошибалась.
— И ты выбрала его. Выбрала их.
— Я выбрала жизнь, — ответила она. — Я выбрала дом, где меня не будут бить. Где я могу улыбаться и не бояться, что за улыбку меня ударят. Где я могу любить и не ждать, что меня предадут.
Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я не мог выдержать её взгляда.
— Я знаю, что это эгоистично, — сказала она. — Я знаю, что должна была бороться за тебя. Должна была вернуться. Должна была... я не знаю. Сделать что-то. Но я была сломана, Мэдди. Он сломал меня. И Даниэль... он собирал меня по кусочкам. Как разбитую чашку. Склеивал. И я боялась, что если вернусь — он сломает меня снова. А я не пережила бы второго раза.
Я молчал.
— А Ариэль? — спросил я. — Ты полюбила её как дочь?
Она посмотрела на дом. На свет в окне.
— Я полюбила её в тот момент, когда она взяла меня за руку, — сказала она. — Я полюбила её за её свет. За то, что она, несмотря на всю боль, которую пережила, осталась доброй. Осталась открытой. Она не знала, что такое «быть брошенной», пока не потеряла мать. Но она не ожесточилась. Она стала сильнее. Она напомнила мне... напомнила, какой я была до того, как встретила твоего отца.
Она замолчала, и в тишине сада было слышно только море да редкие птицы.
– Вы с Ариэль....
Я сжал челюсть.
— Мы не пара, — сказал я глухо. — Она мне... я не знаю, кто она мне. Но я знаю, что я не хочу делать ей больно.
— Ты уже делаешь, — тихо сказала Леона. — Своим молчанием. Своим нежеланием говорить. Она боится, Мэдди. Не тебя. Она боится, что ты уйдёшь. Как все. Как я.
Я посмотрел на неё.
— Я не уйду, — сказал я.
— Скажи ей это. Не мне.
Я отвернулся к саду. К темноте. К ветру, который шевелил листья.
— Она не выходит из комнаты два дня, — сказал я. — Не разговаривает со мной. Не смотрит. Я не знаю, как это исправить.
— Ты знаешь, — ответила Леона. — Ты просто боишься.
— Чего?
— Что она скажет «нет». Что она не простит. Что она уйдёт, как все.
Я молчал. Потому что она была права.
— Я не умею быть... нормальным, — сказал я. — Я не умею говорить о чувствах. Не умею просить прощения. Не умею... быть тем, кого можно любить. Он выбил это из меня. Всё выбил.
— Он выбил, — согласилась Леона. — Но ты можешь это вернуть. Не сразу. По кусочкам. Как я. Как Даниэль. Как Ариэль, которая каждый день учится доверять людям, будто училась ходить. Она боролась сама с собой и да, она помогла опустить руки и проиграть. Но только тот человек который играет в игру, выбирает, проиграет или даст шанс на выигрыш – счастливый финал.
Она встала с качелей. Подошла ко мне. Остановилась в шаге.
— Я не прошу тебя простить меня, — сказала она. — Я не заслуживаю прощения. Но я прошу тебя... не повторять моих ошибок. Не убегать от того, кто тебе дорог. Не молчать, когда можешь сказать. Потому что потом может быть поздно.
Она протянула руку. Коснулась моей щеки. Я вздрогнул, но не отшатнулся.
— Ты так похож на неё, — прошептала она. — На Ариэль. Та же боль в глазах. Та же маска, которую надеваешь, чтобы никто не увидел, как тебе страшно. Но она смогла снять маску. Хотя бы перед тобой. А ты?
Я смотрел на неё. На её глаза — такие же, как у меня. На её слёзы, которые она не вытирала. На её дрожащие пальцы.
— Я попробую, — сказал я.
Она улыбнулась. Слабо, но искренне.
— Это всё, о чём я прошу, — сказала она. — Просто попробуй.
Она убрала руку. Отошла к качелям, взяла плед.
— Иди к ней, Мэдди, — сказала она. — Не жди завтра. Не жди, пока она сама выйдет. Иди сейчас.
Я посмотрел на дом. На свет в окне. На тень, которая двигалась за шторой.
Я сделал шаг к дому. Потом второй. Третий.
— Мам, — сказал я, не оборачиваясь.
Я услышал, как она вздохнула. Как замерла.
— Я не говорю, что прощаю тебя, — сказал я. — Но я... я понимаю. Немного. Не всё. Но немного.
Она не ответила. Но я знал — она слышала.
Я уже взялся за дверную ручку, когда её голос остановил меня.
— Мэдди, — позвала она. — Подожди. Ещё минуту.
Я замер. Не обернулся. Просто стоял, слушая, как ветер шумит в саду.
— Я хочу сказать тебе кое-что, — продолжила она. — То, что я должна была сказать давно. То, что, может быть, поможет тебе понять.
Я медленно повернулся.
— Я вижу, как она на тебя смотрит, — сказала Леона. — Ариэль. Я вижу это каждый день. Каждый раз, когда вы оказываетесь в одной комнате. Когда ты не смотришь в её сторону, а она думает, что никто не видит.
Она сделала шаг ко мне.
— Она смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник света в тёмной комнате. Будто без тебя она задохнётся. Она боится этого взгляда. Прячет его. Надевает маску. Но я вижу. Я — её мать. Не родная по крови, но по сердцу. И я знаю, когда моя девочка влюблена.
Я хотел сказать что-то. Перебить. Отринуть. Сказать, что это не так, что между нами ничего нет, что мы просто... просто? Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Я тоже видел этот взгляд. И я тоже боялся его. Боялся, что он исчезнет. Боялся, что не выдержу его тяжести. Боялся, что я не заслуживаю быть чьим-то «источником света».
— Она никогда ни на кого так не смотрела, — продолжила Леона. — После того, что с ней случилось... после того вечера, когда она выбила стекло и убежала босиком по асфальту... она боялась всех мужчин. Боялась прикосновений. Боялась даже смотреть в глаза незнакомцам. А на тебя — смотрит. С первого дня. Как на чудо. Как на того, кто не причинит боль.
Она подошла ближе. Остановилась в двух шагах.
— И я вижу, как ты смотришь на неё, — сказала она тихо. — Когда она не видит. Когда она отворачивается или уходит. Твой взгляд становится... другим. Мягче. Теплее. Таким, каким я тебя никогда не видела. Даже в детстве.
Я сжал челюсть. Отвёл взгляд в сторону сада.
— Я не знаю, что между вами происходит, — сказала Леона. — И не хочу знать. Вы оба взрослые. Вы оба имеете право на свои чувства. Даже если эти чувства — друг к другу. Даже если мир скажет, что это неправильно.
Она замолчала. Я стоял, чувствуя, как ветер холодит спину, как внутри поднимается что-то огромное, невыносимое.
— Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на вас двоих? — спросила она.
Я покачал головой.
— Я вижу двух людей, которые находятся в одной ситуации, — сказала она. — Каждый со своей болью. Каждый со своими шрамами. Каждый с маской на лице, чтобы никто не увидел, как страшно. И каждый из вас думает, что он один в этой темноте. Что никто не придёт. Никто не протянет руку.
Она шагнула ещё ближе. Теперь между нами был только холодный вечерний воздух.
— Но вы оба ошибаетесь, — сказала она. — Вы не одни. Вы нашли друг друга. Случайно. Или не случайно — я не знаю. Но вы нашли. И теперь у вас есть выбор.
— Какой выбор? — спросил я хрипло.
— Вы можете продолжать стоять в темноте поодиночке, — ответила она. — Можете делать вид, что вас ничего не связывает. Можете убегать друг от друга, прятаться за стенами, молчать о том, что чувствуете. И вы оба будете несчастны. Каждый по-своему. Но вместе.
Она помолчала. В саду было тихо.
— А можете сделать другой выбор, — продолжила она. — Можете признать, что вы нужны друг другу. Что вы — не случайность. Что ваши раны... они такие разные, но они почему-то идеально подходят друг другу, как кусочки одной разбитой чаши.
Она посмотрела на меня. В упор.
— Вы оба сейчас во тьме, Мэдди. Я знаю эту тьму. Я жила в ней восемь лет. Каждый день я просыпалась и думала: «Зачем? Зачем я здесь? Зачем я вообще живу?» Я не видела света. Не верила, что он существует. Думала, что тьма — это навсегда. Что я никогда не смогу выбраться. Что я не заслуживаю счастья.
Её голос дрогнул, но она продолжила.
— А потом я встретила Даниэля. И Ариэль. И они показали мне, что тьма — это не навсегда. Что из неё можно выйти. Что можно научиться доверять снова. Любить снова. Жить снова.
Она сжала плед в руках.
— Я вижу, как вы смотрите друг на друга, — сказала она. — Я вижу эту любовь. Она не кричит о себе. Она тихая. Она прячется за колкостями, за спорами, за тем, что вы оба делаете вид, будто вам всё равно. Но она есть. Она — там, в глубине. В том, как ты ищешь её взглядом. В том, как она замирает, когда ты входишь в комнату. В том, как между вами искрятся молнии когда вы с друг другом.
Она подошла ко мне. Взяла за руку. Её пальцы были холодными, но я не отодвинулся.
— Я не знаю, что будет с вами дальше, — сказала она. — Я не знаю, сможете ли вы не потерять эту любовь. Сможете ли вы не разбить друг друга своими страхами, своими обидами, своими масками. Но я знаю одно.
— Что? — спросил я.
— Если вы дадите друг другу шанс, — сказала она, — настоящий шанс. Если вы позволите себе быть уязвимыми. Если вы перестанете убегать и начнёте говорить. Если вы протянете руки друг к другу в этой тьме... вы обретёте то, чего никогда не имели.
— Что именно?
— Настоящую любовь, — ответила она. — Не ту, которая бьёт. Не ту, которая предаёт. Не ту, от которой хочется спрятаться и умереть. А ту, которая лечит. Которая заживляет раны. Которая даёт силы вставать по утрам. Которая делает вас лучше — не для кого-то, а для себя. Потому что когда тебя любят по-настоящему, ты начинаешь верить, что ты чего-то стоишь. Что ты заслуживаешь счастья. Что ты не сломан навсегда.
Она замолчала. Я смотрел на неё, и внутри что-то разрывалось. Стены, которые я строил годами. Барьеры, которые должны были защищать меня от боли. Они трещали. Рушились. Потому что она говорила правду. Ту правду, которую я боялся признать даже себе.
— Вы можете исцелить друг друга, — сказала Леона. — Вы можете стать друг для друга тем светом, который проведёт через эту тьму. Не сразу. Не за один день. Будет больно. Будет страшно. Вы будете ошибаться. Будете убегать. Будете делать больно друг другу — не специально, а потому что вы оба не умеете по-другому. Но если вы будете рядом... если вы не отпустите друг друга... вы сможете всё.
Она отпустила мою руку. Отступила на шаг.
— Не упустите этот шанс, — сказала она тихо. — Такая любовь приходит раз в жизни. Если повезёт. Не все её находят. Не все замечают, даже когда она стоит перед ними. Не все решаются взять её в руки, потому что боятся разбить. Но вы... у вас есть всё, чтобы это получилось.
Она снова посмотрела на меня.
— Иди к ней. Не жди. Не бойся. Просто иди. Но не забывай что ей шестнадцать. – строго сказала она.
На что я чуть не улыбнулся.
– И ещё, Мэддокс. Я завтра с Даниэлем уезжаю в поездку по работе на два дня, если не больше. Не хулиганить и смотреть за Ариэль
Я кивнул. За Ариэль я уж точно буду приглядывать.
— А ты? — спросил я хрипло. — Ты... ты будешь здесь?
Она улыбнулась. Устало. Тепло.
— А я. Я немного ещё посижу.
Она замолчала. Я смотрел на неё, и впервые за много лет внутри что-то дрогнуло. Что-то, что я похоронил давно, в пять лет, когда она ушла.
Я не сказал ничего. Просто кивнул. Развернулся и пошёл к дому.
___
Я вошёл в дом. Поднялся по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, но я не остановился. Не мог. Потому что если бы я остановился сейчас — я бы развернулся и ушёл. А я обещал себе, что не уйду.
Коридор на втором этаже был тёмным. Только тусклый свет из-под её двери пробивался узкой полоской на паркет. Я шёл на этот свет, как на маяк. Как на единственное, что имело значение в этом мире.
Я остановился перед её дверью.
Поднял руку, чтобы постучать.
И в этот момент дверь распахнулась.
Она стояла на пороге. Растрёпанная. В той самой огромной футболке, в которой спала. Босиком. Глаза красные, опухшие — она плакала. Плакала долго, я видел это по её лицу, по дрожащим губам, по тому, как она сжимала кулаки.
— Ариэль... — начал я.
Она не дала мне договорить.
Она накинулась на меня.
Резко. Отчаянно. Схватила за футболку обеими руками, притянула к себе и впилась в мои губы. Это был не поцелуй — это был взрыв. Всё, что копилось два дня — её обида, моя вина, её страх, моё отчаяние, её злость, моя ненависть к себе — всё это выплеснулось в одно движение.
Я замер на долю секунды. А потом мои руки сами обвили её талию, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Будто если я ослаблю хватку — она растворится в воздухе, и я снова останусь один. В этой чёртовой пустоте, где нет ничего, кроме тишины и её запаха, который преследовал меня повсюду.
Она целовала меня жадно, голодно, с какой-то дикой, почти болезненной страстью. Её пальцы вцепились в мои волосы, тянули, заставляя наклонить голову ниже. Её язык скользнул по моей нижней губе, требуя большего, и я не мог отказать. Не хотел отказывать.
Я толкнул её внутрь комнаты, на ходу захлопывая дверь ногой. Мы влетели в стену — я даже не понял, где мы, не видел ничего, кроме её глаз. Зелёных, огромных, влажных от слёз, которые всё ещё текли по её щекам, смешиваясь с нашими поцелуями.
— Ты идиот, — прошептала она мне в губы, и голос её дрожал. — Ты конченый идиот, Мэддокс.
— Знаю, — ответил я хрипло, сжимая её бёдра так, что она приподнялась на носочки. — Знаю.
— Два дня, — она ударила меня кулаком в грудь — слабо, беспомощно. — Два дня я сидела и ждала, когда ты придёшь. Два дня я думала, что ты... что ты...
Она не договорила. Я не дал. Я снова поцеловал её — грубее, требовательнее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Она была слаще любого десерта, я готов наслаждаться ей всю жизнь.
Она застонала мне в рот, и этот звук дал мне зелёный цвет. Всё, что я сдерживал — контроль, страх, сомнения — полетело к чёрту. Я подхватил её на руки, и она обвила ногами мою талию, даже не прерывая поцелуя. Её пальцы вцепились в мои плечи, ногти впивались в кожу через тонкую ткань футболки, и это было чертовски хорошо.
Я нёс её к кровати, не видя дороги — только чувствуя её тело, прижатое ко мне, её дыхание, сбитое, горячее, её вкус — ваниль и слёзы и что-то ещё, что сводило с ума.
Мы рухнули на кровать. Простыни сбились, подушка упала на пол, но мне было всё равно. Я смотрел на неё. На её распущенные рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. На её глаза — огромные, тёмные, с расширенными зрачками. На её губы — припухшие от поцелуев, влажные, чуть приоткрытые. Богиня.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде не было страха. Не было сомнений. Было только желание. Животное, голодное, всепоглощающее. И доверие — такое чистое, такое полное, что у меня перехватило дыхание.
— Мэддокс, — прошептала она.
Я не стал отвечать. Просто наклонился и снова впился в её губы — грубо, жадно. Она ответила тем же. Её зубы прикусили мою нижнюю губу, почти до крови, и это было так чертовски приятно, что я зарычал.
Мои руки скользнули под её футболку, касаясь горячей кожи. Она выдохнула, выгибаясь навстречу, и я почувствовал, как её пальцы потянули мою футболку вверх, оголяя спину.
— Сними, — прошептала она хрипло. — Сейчас же.
Я стянул футболку через голову, бросил куда-то в сторону. Она провела ладонями по моей груди — по шрамам, по татуировкам, по мышцам, которые напряглись под её прикосновением. Её пальцы задержались на моих ключицах, на шее, на губах.
– Я ненавижу тебя. За то что смог расположить моё доверие к себе, когда никому не получалось сделать это два года. Ненавижу за то что до сих пор к тебе что то чувствую, – сказала она хрипло.
На что я только улыбнулся
– Я тоже тебя обожаю лисичка, – прошептал я возле её уха и оттянул мочку. Она тихо вздохнула.
Я стянул с неё футболку — одним движением, нетерпеливо. Ткань полетела на пол, и я замер, глядя на неё. Только кружево. Тонкое, красное, почти прозрачное. Её грудь вздымалась, соски затвердели от возбуждения, и я чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам. Я не мог налюбоваться этой женщиной, что она со мной делает?
— Ты даже не представляешь, как я хочу тебя, — сказал я хрипло.
Она усмехнулась — той самой дерзкой, пьянящей усмешкой.
— Тогда докажи.
Это прозвучало как вызов. И я принял его.
___
Вот такая сладкая концовка у нас получается.🤗 Ну а я надеюсь вам понравилась глава, если да, то поставьте звёздочку пожалуйста.
Ну а больше про книгу и выходы глав (на выход который вы можете повлиять😉) в моём тгк: 𝐄𝐬𝐭𝐞𝐥𝐥𝐞 𝐑𝐚𝐲