Папина Малышка

Света:
Я сидела на диване, поджав ноги под себя, и раскрашивала картинку. На столе были разложены цветные карандаши — я перебирала их, выбирая нужные оттенки. Фломастеры пахли спиртом и детством. Я любила это с самого раннего детства, когда ещё жила с мамой. Тогда мы раскрашивали вместе, сидя на кухне. Сейчас мамы нет, но есть Дима. Дима работал в кабинете — я слышала, как стучит клавиатура, иногда он говорил по телефону. Я была одна, но мне не было скучно. Я рисовала единорога, его гриву я решила сделать радужной.

— Света, — Дима вышел из кабинета, подошёл ко мне, положил руку на спинку дивана. — Что ты делаешь?

— Раскрашиваю, — сказала я, не отрываясь. Карандаш скользил по бумаге, оставляя фиолетовый след.

— Можно мне с тобой?

Я подняла голову, удивилась. Он никогда не предлагал раскрашивать. Обычно он смотрел, как я делаю уроки, проверял, но сам не участвовал.

— Ты хочешь раскрашивать? — я отложила карандаш и повернулась к нему.

— А что, нельзя? — он присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде была лёгкая улыбка.

— Можно, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло от его желания быть рядом. — Но у тебя нет раскраски.

— Тогда завтра поедем, купим. И тебе новые, и мне.

— А ты умеешь раскрашивать? — спросила я с вызовом, скрестив руки на груди. Мне хотелось немного подразнить его.

— Я много чего умею, — он взял с дивана мой карандаш — синий, — и сел рядом. — Например, рисовать ровно по линиям.

— Докажи, — я подвинула к нему раскраску, открытую на странице с небом.

Он аккуратно закрасил кусочек неба — синим, ровными штрихами, не выходя за контуры. Я присмотрелась: да, умел. Даже лучше меня.

— Ладно, — сказала я, чувствуя лёгкую зависть. — Поехали завтра.

— Договорились, — он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала, как его губы — тёплые, сухие — задержались на моей коже на секунду. — А сейчас спать. Завтра рано вставать.

Он убрал карандаши в коробку, закрыл фломастеры, сложил раскраски в стопку. Я сидела, смотрела на него и думала, какой же он заботливый, когда хочет.

Дима:
Я убирал карандаши и чувствовал, как внутри шевелится что-то тёплое. Она такая маленькая, когда раскрашивает — сосредоточенная, с чуть высунутым языком. Я хотел быть частью этого. Хотел, чтобы у нас было общее занятие. Не только наказания и правила, но и что-то простое, мирное.

Света:
Дима разбудил меня рано — солнце только начинало светить сквозь шторы. Я зажмурилась и отвернулась к стене, пряча лицо в подушку.

— Вставай, соня, — он потрепал меня по волосам.
— Не хочу, — промычала я.
— Мы едем за раскрасками, забыла?

Я открыла глаза, села на кровати. Сон как рукой сняло.

— Одевайся, — он кинул на кровать платье — синее, с коротким рукавом, которое я любила.
— Сама? — спросила я, хотя знала ответ.
— Нет. Я одену.

Он подошёл, снял с меня пижаму — мягкую, розовую, с зайчиками. Подгузник был мокрым, как всегда по утрам. Он отклеил липучки, вытер меня влажной салфеткой — прохладной, я вздрогнула, — потом надел свежий подгузник, липучки щёлкнули. Колготки — телесные, тонкие — он натягивал медленно, чтобы не порвать. Платье прошло через голову, и я оказалась одетой.

— Волосы?
— Собери сама, — он кивнул на расчёску.

Я собрала хвост, закрепила резинкой. Он поправил воротник, одёрнул подол.

— Хорошо, красавица. А теперь завтракать.

Он взял меня за руку и повёл на кухню.

На кухне пахло блинчиками. На тарелке лежала стопка — румяные, с творогом внутри, посыпанные сахарной пудрой. У меня потекли слюнки.

— Открывай, — сказал Дима, отрезая кусочек блинчика.

Я открыла рот. Он положил мне на язык тёплый, сладкий блинчик — творог растаял, сахарная пудра защекотала нёбо. Я прожевала, проглотила.

— Вкусно?
— Очень, — кивнула я, чувствуя, как удовольствие разливается по телу.

Он кормил меня медленно, с паузами, иногда вытирая мне подбородок салфеткой. Потом дал бутылочку с какао — тёплым, сладким, с пенкой. Я пила, сжимая бутылочку обеими руками, и смотрела на него.

— Папочка, — сказала я, отрываясь.
— Что, солнышко?
— Ты сегодня добрый.
— Я всегда добрый, когда ты не капризничаешь, — он усмехнулся, забирая пустую бутылочку.

Дима:
Я смотрел, как она пьёт какао, и думал, что сегодня будет хороший день. Она не спорила, не капризничала, просто была моей маленькой девочкой.

Света:
Дима взял тележку, посадил меня в неё — как ребёнка. Я сначала возмутилась, дёрнулась.

— Я не маленькая! — зашипела я, оглядываясь по сторонам — не смотрит ли кто.
— Сиди, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Так мы быстрее. И ты не будешь трогать всё подряд.
— Я не трогаю всё подряд!
— А в прошлый раз? — он поднял бровь. — Ты чуть не разбила вазу.

Я замолчала. Он был прав. Я села в тележку, сложила руки на груди.

Мы подъехали к полке с раскрасками. Глаза разбегались: с животными, с принцессами, с единорогами, с машинами, с монстриками, с цветами.

— Я хочу эту, эту, эту, эту и эту, — сказала я, указывая на пять штук подряд. Сердце билось быстрее — я хотела их все, каждую яркую обложку.
— Три, — сказал Дима, не глядя на меня. Он рассматривал какую-то раскраску для себя — с архитектурными деталями.
— Ну папочка! — я сложила ладони, как на молитву. — Я же болела, я была послушной!
— Света, — его голос стал жёстче, и я почувствовала, как внутри поднимается волна протеста. — Если ты сейчас закатишь истерику, ты получишь по жопе прямо здесь. При всех. Я не шучу.

Я посмотрела на него. В его глазах не было игры. Я вспомнила, как он шлёпал меня при гостях — тот хлопок, который слышали все, и как горели тогда щёки от стыда. Не хотелось повторения.

— Ладно, — буркнула я, опуская глаза. — Три.
— Умница, — он погладил меня по голове, и я почувствовала, как его пальцы скользят по волосам. — Выбирай.

Я выбрала три: с единорогами, с принцессами и с животными. Отложила остальные с сожалением.

— Хороший выбор, — сказал он, рассматривая мои раскраски.

Мы поехали дальше. Я увидела игрушки. Мягкого зайца, розового, с длинными ушами и вышитым носом. Он сидел на полке и смотрел на меня чёрными бусинами глаз.

— Папочка, можно зайца? — я потянулась к нему.
— Можно, — Дима взял зайца, положил в тележку.

Я улыбнулась, прижала зайца к себе. Он был мягким, пах магазином и чем-то сладким.

— Ещё что-то?
— Нет, — я покачала головой. — Всё.
— Тогда на кассу.

Дима:
Я вёл тележку к кассе и смотрел на неё — она обнимала зайца, улыбалась. Мне хотелось купить ей всё, что она попросит, но я знал: границы нужны. Иначе она растеряет чувство реальности.

Света:
Вечером мы сели за стол. Я раскрашивала единорога — его гриву я сделала фиолетовой и розовой, чередуя полосы. Дима сидел рядом, раскрашивал принцессу — золотоволосую, в синем платье.

— Ты красиво раскрашиваешь, — сказала я, замечая, как аккуратно он закрашивает складки платья.
— А ты не очень, — ответил он, не поднимая головы.
— Почему? — я надула губы.
— Потому что выходишь за линии. Смотри, — он взял мой карандаш и поправил край гривы, закрасив вылезшую за контур полосу. — Вот так надо.
— Я только учусь, — сказала я обиженно.
— Учись.

Он поправил мою руку — его ладонь накрыла мою, и он водил карандашом, показывая, как лучше. Я чувствовала тепло его пальцев, их уверенность. Мы сидели, молчали, раскрашивали. Мне было спокойно. Хорошо.

— Папочка, — сказала я, откладывая синий карандаш.
— Что, маленькая?
— А мы будем так делать каждый день?
— Если хочешь, — он посмотрел на меня, и в его глазах была мягкость.
— Хочу.
— Тогда будем.

Он поцеловал меня в макушку, и я почувковала, как его губы коснулись моих волос.

— А теперь спать, красавица.
— А раскраски?
— Завтра доделаешь.

Он убрал карандаши в коробку, закрыл фломастеры, сложил раскраски в стопку. Потом взял меня на руки и понёс в кровать.

Дима:
Я нёс её и чувствовал, как она расслабляется, становится тяжёлой — она почти спала на ходу. Я уложил её, дал соску, и она сразу закрыла глаза. Хороший день.

Света:
Через несколько дней Дима отвёз меня к Лене. Мы сидели на кухне, пили чай из бутылочек — у меня был компот из вишни, у Лены — яблочный сок. На столе стояло печенье и зефир. Андрей и Дима ушли в другую комнату — они хотели обсудить какие-то свои дела, связанные с работой.

— Света, смотри, — Лена достала из кармана маленькую розовую коробочку. — Подик.
— Знаю, — сказала я, отставляя бутылочку. — У меня раньше свой был. Но Дима забрал.
— А сейчас?
— Сейчас нет. Давно уже, — я почувствовала лёгкую тоску по тому вкусу — клубника с ментолом.
— Хочешь попробовать? — Лена помахала коробочкой перед моим носом.
— А Андрей разрешает? — спросила я, хотя мне уже хотелось сказать «да».
— Он знает. Не против. Главное — не привыкать.

Лена затянулась, выпустила густое облако пара. Пахло клубникой — такой сладкой, искусственной, но такой манящей.

— Дай, — попросила я, протягивая руку.

Она протянула подик. Я взяла, затянулась — вкус клубники, лёгкое покалывание в горле, приятное тепло в груди. Я затянулась ещё раз, потом ещё. Голова слегка закружилась.

— Хватит, — Лена забрала подик, спрятала в карман. — А то Дима узнает. Он же у тебя с нюхом.
— Ладно, — я допила компот и поставила бутылочку на стол.

Мы вернулись к чаю. Я ела зефир, обмакивая его в чай, и думала о том, как бы попросить у Димы свою электронку.

Света:
Дима вёз меня домой. Я смотрела в окно на мелькающие фонари, на людей, спешащих по своим делам. В голове крутился клубничный пар.

— Папочка, — сказала я, поворачиваясь к нему.
— Что, солнышко? — он не отводил глаз от дороги.
— Можно я попробую твою электронку?

Он удивился — я увидела, как дёрнулась его бровь. Потом достал из кармана свою — чёрную, строгую.

— Несколько тяжек. И всё.

Я взяла, затянулась — вкус был мятный, свежий, не такой сладкий, как у Лены. Выдохнула пар.

— Вкусно.
— Не привыкай, — он забрал подик, убрал в карман. — Дай сюда.
— А почему ты не купишь мне свою? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает обида.
— Потому что тебе не нужна своя. Если захочешь — попросишь у меня. Или у Лены в гостях. Но свою иметь не будешь.
— Но я раньше курила! — я повысила голос.
— Раньше — да, — он говорил спокойно, но я чувствовала в его голосе железо. — Сейчас — нет. Я не хочу, чтобы ты не отлипала от неё. Будешь просить — я дам. Но своей не будет.
— А если я захочу курить постоянно? — я скрестила руки на груди.
— Тогда ты будешь просить постоянно. Я решу — давать или нет. Пока ты моя маленькая — я принимаю решения.

Я надулась, отвернулась к окну. Но спорить не стала. Он был прав — я не могла контролировать себя, если бы у меня была своя.

Дима:
Я вёл машину и краем глаза видел её надутую физиономию. Она злится, но слушается. Это хорошо. Я не хочу, чтобы она подсаживалась на эту дрянь. Несколько тяжек в день — достаточно.

Света:
Через несколько дней Лена приехала к нам. Мы сидели в моей комнате — я на кровати, она в кресле. Дима был на кухне, готовил обед — пахло жареной картошкой и луком.

— Света, держи, — Лена протянула мне маленькую коробочку, завёрнутую в цветную бумагу. — Это тебе.

Я развернула. Подик. Розовый, блестящий, с надписью «Strawberry Kiss».

— Зачем? — спросила я, хотя сердце забилось быстрее.
— Ты же хотела. Бери. Только Диме не говори.
— Но он запретил… — я чувствовала, как внутри борется страх и желание.
— Он не узнает. Спрячь.

Я взяла подик. Он был гладким, прохладным, пах пластмассой и клубникой. Я спрятала его под подушку. Сердце колотилось так сильно, что я боялась — Дима услышит.

Лена ушла. Я сидела на кровати, боялась и хотела попробовать. Достала подик, затянулась. Клубника. Вкусно. Голова закружилась. Я затянулась ещё раз, потом ещё.

— Света, иди чай пить! — крикнул Дима с кухни.
— Сейчас! — я сунула подик под подушку и выбежала из комнаты.

Света:
Вечером Дима застилал кровать — я уже сидела в пижаме, ждала, когда он даст соску. Он поднял подушку, чтобы поправить простыню — и замер. Подик лежал на белой наволочке, розовый, как ягода.

— Что это? — спросил он, беря подик в руку.

Я замерла. Воздух стал плотным, как перед грозой.

— Это… это… — я не могла вымолвить ни слова.
— Я вижу, что это, — он сел на кровать, положил подик на тумбочку. Голос был спокойным, но я знала — это спокойствие перед бурей. — Откуда?
— Лена подарила, — прошептала я, опуская голову.
— Я же сказал — нельзя свою.
— Она сама! Я не просила!
— А ты взяла, — он сказал это ровно, без крика. — Ты спрятала. Ты курила тайком.

Я заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам.

— Света, садись, — он похлопал по кровати рядом с собой.

Я села. Он взял меня за руку — его ладонь была тёплой, сухой.

— Я не буду тебя наказывать ремнём или углом. Не за это.
— Правда? — я подняла глаза, не веря.
— Правда. Я хочу поговорить. Слушай меня внимательно.

Я кивнула, вытирая слёзы.

— Я не запрещаю тебе курить электронку у Лены в гостях. И у меня можешь попросить. Я дам несколько тяжек. Но свою я тебе не куплю. Пока. Понимаешь?
— Не очень… — призналась я.
— Ты будешь истерить, требовать, прятать — как сейчас. А если ты будешь хорошо себя вести, слушаться, не врать — тогда я подумаю, может быть, куплю тебе свою. Но не сейчас.
— А когда? — я почувствовала, как в груди зарождается надежда.
— Когда я увижу, что ты готова. Что ты не будешь не отрываться от неё, не будешь курить тайком. Когда я смогу тебе доверять.
— А сейчас что?
— Сейчас я забираю этот подик, — он взял розовую коробочку с тумбочки. — Если захочешь курить — скажи мне. Я дам свой. Договорились?
— Договорились, — прошептала я.

Он обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно.

— Умница, — он поцеловал меня в макушку. — Я не злюсь, солнышко. Но в следующий раз, если спрячешь — накажу. Ремнём.
— Хорошо, папочка, — я уткнулась носом в его плечо.
— А теперь ужинать.

Он взял меня на руки и понёс на кухню. Я обняла его за шею и закрыла глаза.

Дима:
Я нёс её и чувствовал, как она дрожит. Она боялась, что я взорвусь. Но я не взорвался. Она поняла. Она призналась. Это главное.

Дима:
Я позвонил Андрею, когда Света уже спала. Вышел на балкон, закрыл дверь.

— Привет. Слушай, твоя Лена подарила Свете электронку.
— Что? — Андрей удивился, я услышал, как он отодвинул стул.
— Да. Я запретил, а она всё равно взяла. Спрятала под подушку. Курила тайком.
— Вот сучка, — выругался Андрей. — Я ей говорил.
— Но я её не наказал. Просто поговорил.
— А ты не злишься?
— Не злюсь. Но объясни Лене, чтобы больше не дарила. И не давала ей курить без спроса.
— Хорошо. Я сам с ней поговорю. Жёстко.
— И ещё. Мы с ней договорились: если хочет курить — просит у меня. Я даю. Свою не покупаю пока.
— Правильно, — сказал Андрей. — Лена тоже без своей ходит. Только мою берёт. И то не каждый день.
— Ну вот. Договорились.
— Спокойной ночи, Дима.
— И тебе.

Я сбросил звонок, закурил обычную сигарету. Вдохнул, выдохнул дым в ночное небо. Надо было быть жёстче? Нет. Она поняла.

Андрей:
Я зашёл в комнату. Лена сидела на кровати, смотрела мультики — какие-то глупые приключения пингвинов.

— Лена, ты подарила Свете электронку? — спросил я, вставая перед ней.
— Да, — она опустила голову, перестала жевать печенье.
— Я тебе запрещал.
— Но она хотела… — Лена подняла глаза, и в них стояли слёзы.
— Я сказал — нет. Ты меня не послушалась, — я говорил ровно, но внутри закипала злость.
— Прости, папочка…
— В этот раз прощаю. Но больше не дари. И не давай ей курить без спроса Димы. Если я узнаю, что ты ещё раз — я накажу тебя ремнём. Поняла?
— Поняла, — прошептала она, вытирая слёзы.

Я сел рядом, обнял её.

— Всё, маленькая. Не плачь. Но в следующий раз будет больно.
— Я поняла, — повторила она, прижимаясь ко мне.
— Умница. А теперь спать.

Я уложил её, дал соску, выключил свет.

Света:
На следующий день Лена позвонила мне. Я сидела на диване, раскрашивала новую картинку — единорога с радужной гривой.

— Света, я скучаю, — сказала Лена в трубку.
— Я тоже, — вздохнула я.
— Давай попросим наших папочек сводить нас куда-нибудь?
— А они согласятся?
— Попробуем.

Мы устроили истерики. Лена — Андрею. Я — Диме.

Я подошла к Диме, когда он работал за ноутбуком.

— Папочка, — начала я сладким голосом.
— Что, красавица? — он не отрывал глаз от экрана.
— Я хочу в кино!
— Нет, — коротко ответил он.
— Ну пожалуйста! — я сложила ладони.
— Нет, — повторил он, уже жёстче.

Я упала на пол, начала бить ногами, кричать. Я знала, что это глупо, но не могла остановиться. Хотелось, чтобы он сдался.

— Света, встань, — сказал он спокойно.
— НЕТ!
— Встань, или я накажу, — его голос стал опасным.
— НЕ НАДО!
— Тогда прекратила.

Я не прекратила. Он подошёл, поднял меня за руку, рывком поставил на ноги, развернул и шлёпнул по попе — один раз, но ощутимо.

— Будешь слушаться, свинья? — спросил он, и я услышала в его голосе настоящую злость.
— ДА! — закричала я, чувствуя, как горит попа.
— Тогда в кино. Но если ещё раз устроишь истерику — не пойдём. И ремень получишь вечером. Поняла, сучка?
— Поняла, папочка, — прошептала я, вытирая слёзы.

Я обняла его, прижалась. Он не оттолкнул.

— Спасибо, папочка, — сказала я в его футболку.
— Не за что, — он поцеловал меня в макушку. — Звони Лене, скажи, что идём.

Дима:
Я обнимал её и чувствовал, как она дрожит. Истерика прошла, осталась только маленькая девочка, которая хочет в кино. Я сдался. Но в следующий раз накажу жёстче.

Света:
Мы встретились у кинотеатра. Андрей держал Лену за руку, Дима — меня. Лена была в коротком платье и колготках, я — в джинсах и кофте (на улице было прохладно). Я чувствовала себя почти взрослой.

— Какой фильм? — спросил Андрей.
— Мультик! — сказала Лена.
— Я тоже хочу мультик, — поддержала я.
— Тогда мультик, — решил Дима.

Мы купили билеты на новый мультфильм про зверушек, попкорн — солёный, и две колы. Дима перелил колу в мою бутылочку, чтобы я не пролила. Я сначала хотела возразить — в кинотеатре же темно, никто не увидит, — но промолчала.

В зале было темно, пахло попкорном и пыльными креслами. Я сидела между Димой и Леной. Экран засветился, пошли рекламные ролики.

— Папочка, можно я посижу у тебя на руках? — прошептала я.
— Сиди, — он подхватил меня и посадил к себе на колени.

Я прижалась к его груди, чувствуя, как его руки обнимают меня за талию.

— Лена, иди сюда, — сказал Андрей.

Лена перебралась к нему на колени. Мы смотрели мультик, смеялись над приключениями главного героя — зайца, который искал свой дом. Я ела попкорн, запивала колой из бутылочки, и мне было хорошо. Маленькой. Но счастливой.

После фильма мы вышли на улицу. Вечерело, зажглись фонари.

— Вам понравилось? — спросил Дима.
— Да! — сказали мы хором, переглянувшись и улыбнувшись.
— Тогда в следующий раз сходим ещё.
— Ура! — закричала Лена, подпрыгивая.
— Не ура, — сказал Андрей, хмурясь. — Если будете хорошо себя вести. Без истерик.
— Будем, — сказали мы.
— Обещаете?
— Обещаем!

Мы обнялись на прощание — Лена чмокнула меня в щёку, я её. Дима взял меня на руки и понёс к машине. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая запах кофе и табака.

Дима:
Я нёс её и чувствовал, как она устала. Глаза слипались, она почти спала на ходу. Хороший день. Несмотря на утреннюю истерику.

Света:
Дима уложил меня в кровать, дал соску, лёг рядом.

— Закрывай глаза, маленькая.
— Папочка, — прошептала я, не закрывая.
— Что, солнце?
— Ты не злишься, что я истерила?
— Уже нет, — он погладил меня по щеке.
— А если я снова буду истерить?
— Снова накажу. Ремнём.
— А если я не буду? — спросила я, чувствуя, как страх отступает.
— Тогда будем ходить в кино. И в парк. И куда захочешь.
— Хорошо, я не буду, — пообещала я.

Он поцеловал меня в лоб.

— Умница, красавица. Спи.

Я закрыла глаза. Его рука лежала на моей спине, тёплая, тяжёлая. Я заснула.

Света:
Я не спала — уже под утро. Я лежала, чувствуя его дыхание на своей щеке, и думала о сегодняшнем дне. О подике, который я спрятала. О разговоре, в котором он не наказал, а просто объяснил. О кино, где я сидела у него на руках.

Он сказал: «Я не злюсь». Он сказал: «Ты умница». Он сказал: «Я люблю тебя».

Я больше не боюсь его злости. Я знаю, что даже когда он кричит и называет свиньёй — он всё равно любит.

Дима:
Я лежал, смотрел на Свету. Она спала, прижимаясь ко мне, с соской во рту. Волосы растрепались, кофта задралась — я поправил, укрыл одеялом.

Сегодня она истерила. Я шлёпнул её, назвал свиньёй. Но потом мы пошли в кино. Она была послушной. Она смеялась. Она пила колу из бутылочки, как маленькая.

Я не стал наказывать её за подик. Я просто поговорил. Она поняла. Она призналась. Она не врала.

Я гордился ей.

Я поцеловал её в лоб, чувствуя, как её ресницы дрожат во сне.

— Спи, моя маленькая. Я всегда буду рядом. Даже когда ты истеришь. Даже когда ты врёшь. Даже когда ты прячешь. Я всегда буду рядом.