На грани/Мел

Они помогли Жене выйти из машины почти одновременно. Осторожно, будто она могла рассыпаться от резкого движения. Хэнк держал дверь, Мел подставил плечо, Киса шел рядом, готовый подхватить, если ее поведет. Женя ступала медленно, неровно, прижимая ладонь к виску, и каждый шаг давался ей с усилием.
Дверь квартиры открылась, и в коридор почти сразу вышли родители.
Ольга ахнула первой, увидев лицо дочери, бледное, осунувшееся, потускневшие глаза, растрепанные волосы. Валентин же сперва заметил не это. Его взгляд сразу уперся в парней за ее спиной.

— Это что еще значит? — голос его был жестким, злым, сорванным от усталости и тревоги. — В каком виде ты...

Он осекся, когда понял, насколько ей плохо. Но злость никуда не делась, она просто сменила направление.

— Я же ясно дал понять, — резко сказал отец, глядя на друзей. — Чтобы вы...
— Хватит, — Женя вдруг подняла голову.

Голос у нее был тихий, но удивительно твердый. Она отстранилась от парней и сделала шаг вперед сама, пусть и шаткий.

— Я дам тебе помочь мне, — сказала Женя, глядя отцу прямо в глаза. — Но только, если ты пообещает три вещи, — он опешил.
— Какие еще вещи, Женя?
— Ты не будешь меня запирать. Вернешь мне телефон. И... — она на секунду запнулась, но договорила. — Ты не запретишь моим друзьям приходить. Они ни в чем не виноваты.

В коридоре повисла тишина. Даже часы на стене казались слишком громкими.
Отец сжал челюсть. Было видно, как внутри него борются злость, страх и бессилие. Он посмотрел на ее лицо, измученное, упрямое, слишком взрослое для ее лет, и тяжело выдохнул.

— Хорошо, — наконец сказал Валентин. — Но только потому, что тебе плохо. И это не обсуждается.

Женя кивнула. У нее не было даже сил улыбнуться.
Он осторожно взял ее под руку, совсем не так, как раньше, и повел в комнату. Дверь за ними закрылась тихо.
Мама осталась в коридоре с парнями. Она смотрела на них долго, внимательно, будто пыталась понять, кто они на самом деле и что произошло с ее дочерью.

— Где вы были? — наконец спросила она мягко. — Что с ней случилось?

Киса с Гендосом отпустили взгляд. Мел провел ладонью по затылку. Хэнк открыл рот, но так и не нашел слов. По ним было видно все сразу. Растерянность, стыд, вину, страх.

— Мы... — начал Егор и замолчал. Ольга вздохнула.
— Пойдемте на кухню, — сказала она уже тише. — Я чай поставлю. Вам тоже сейчас не помешает.

Они переглянулись и почти одновременно кивнули.
Пака чайник начинал шуметь, в квартире за долгое время было ощущение не скандала, а усталого, тяжелого перемирия.

На кухне стояла тишина, плотная, вязкая. Чайник уже давно перестал шуметь, чашки медленно остывали, но никто не спешил делать новый глоток. Парни сидели за столом неловко, будто каждый лишний звук мог оказаться ошибкой.
Киса крутил чашку в ладонях, не поднимая глаз. Хэнк смотрел в одну точку на столе, будто прокручивал в голове одни и те же кадры. Мел иногда делал глоток, но чай казался безвкусным. Гендос сидел чуть в стороне, ссутулившись, и почти не двигался, только пальцы время от времени сжимались вокруг ручки чашки сильнее, чем нужно. Ольга ушла в комнату, оставив их одних. В квартире было слышно, как где-то тикают часы и как изредка проезжают машины за окном.
Прошло около получаса.
Дверь из коридора тихо открылась, и на кухню вышел отец Жени. Валентин выглядел уставшим, словно постаревшим за это утро. Темные круги под глазами, сжатые губы, напряженные плечи. Он бросил короткий взгляд на стол, на чашки, на парней, и только потом заговорил.

— Она спит, — сказал Валентин негромко, будто предупреждая. — Наконец-то, — Киса первым решился нарушить тишину.
— А... к ней можно? — спросил он осторожно. Отец Жени помотал головой.
— Нет. Пусть спит. Сейчас это единственное, что ей реально нужно.

Он прошел к столу и сел напротив них. Сложил руки перед собой, сцепив пальцы. Несколько секунд просто смотрел внимательно, тяжело.

— Ну, — сказал Валентин наконец. — Рассказывайте. Где были. Что произошло. Без вранья.

Тишина снова повисла, но теперь она была другой. Давящей. Хэнк глубоко вдохнул и поднял голову.

— Давайте я, — сказал он.

Боря говорил не сразу уверенно, но с каждым словом голос становился ровнее, будто он решил, что юлить уже бессмысленно.

— Мы уехали в соседний городок. Просто... отдохнуть. Там у кого-то был день рождения, вечеринка. Сначала все было нормально. Потом... — он замялся. — У Жени появились наркотики. Мы не знаем откуда. Она приняла их.

На слове «наркотики» Гендос будто погас.
Он резко опустил взгляд в чашку, словно та вдруг стала бездонной. Лицо стало пустым, чужим, плечи чуть дрогнули. Гена не сказал ни слова, но внутри у него все схлопнулось, тяжело, глухо. Никто этого не заметил. Или не захотел заметить.

— Мы испугались, — продолжил Хэнк. — У нее начались сильные головные боли утром. Мы сразу поехали обратно.

Валентин медленно выдохнул через нос. Его челюсть напряглась.

— Значит так, — сказал он тихо. — Вы, значит, повезли мою дочь в другой город, на пьянку. Где она каким-то чудом находит наркотики и жрет их. А потом привозите ее домой в таком состоянии, — отец Жени наклонился чуть вперед. — Вы вообще понимаете, какие вы долбаебы?

Слово прозвучало резко, но сказано было вполголоса. Сдержано, чтобы не разбудить Женю. От этого оно было даже сильнее.

— Ей могло стать хуже, — продолжил он. — Намного хуже. Вы хоть осознаете, чем это могло закончиться?

Никто не ответил.
Мел сжал губы. Киса побледнел. Хэнк не отводил взгляда, принимая удары молча. Гендос сидел неподвижно, будто окаменел, и только пальцы его побелели от напряжения.
Валентин устало провел ладонью по лицу.

— Если бы с ней что-то случилось... — он не договорил, резко замолчал. Потом выпрямился. — Вам повезло, что она жива. И что сейчас спит, — он встал из-за стола. — Допивайте чай и уходите. Потом поговорим. Если будет с кем.

Валентин вышел, так же тихо прикрыв за собой дверь.
На кухне снова осталась тишина, тяжелая, пропитанная виной и тем, что уже нельзя было вернуть назад.