56
Швейцария встретила их тишиной. Не той давящей, больничной тишиной, от которой сводило зубы, а другой - прозрачной, горной, наполненной редкими птичьими трелями и далеким перезвоном колокольчиков на пастбищах. Они сняли небольшой шале на склоне холма, откуда открывался вид на заснеженные вершины и изумрудную долину. Реабилитационный центр, куда Леван устроил Нугзара, находился в двадцати минутах езды, но последнюю неделю врачи разрешили брату жить дома, приезжая только на процедуры.
Наташа проснулась от того, что рядом стало холодно. Рука, которая обычно лежала на ее животе, защищая и согревая, исчезла. Она открыла глаза и увидела мужа. Он сидел на краю кровати, спиной к ней, в одной майке, босиком. Его силуэт вырисовывался на фоне рассветного окна - широкие плечи, прямая спина, легкая сутулость, которая осталась после травм. На голове - знакомые темные кудри, теперь без седины, которую он закрасил перед поездкой («Не хочу выглядеть стариком рядом с тобой», - сказал он тогда). Очки в тонкой темной оправе - с ними он стал похож на профессора, строгого и немного рассеянного. Зрение восстанавливалось, но врачи велели носить их еще пару месяцев, пока глаза полностью не адаптируются.
Она не окликнула его. Просто смотрела, как он сидит, слегка наклонив голову, собираясь с мыслями. Она знала это его состояние - утренний ритуал, когда он проигрывает в голове предстоящий день, раскладывает по полочкам дела, заботы, страхи. Раньше он делал это молча, стоя у окна с чашкой кофе. Теперь сидя на краю их постели.
Наталья осторожно села, пододвинулась вплотную, прижалась плечом к его спине, а потом, когда он чуть наклонился, положила голову ему на плечо. Мужчина вздрогнул от неожиданности, потом расслабился, накрыл ее ладонь своей.
- Доброе утро, - прошептала она в его шею.
- Доброе, пузатик, - ответил он
Пузатик. Он начал называть ее так с тех пор, как живот стал чуть заметен. Сначала она возмущалась, потом привыкла, а теперь ловила себя на том, что ждет этого слова каждое утро. Оно стало их маленьким, интимным паролем, знаком того, что всё хорошо, что они вместе, что скоро их станет на одного больше.
- Ты замерзнешь, - сказал он и, сняв с кресла пушистый плед, накинул ей на плечи, укутывая бережно, как ребенка. - Здесь не Питер, но по утрам прохладно.
- А ты не замерз? - спросила она, кутаясь в плед.
- Я привык. - Гибадуллин поцеловал ее в макушку. - Иди в душ, я приготовлю завтрак.
Она не стала спорить. Последние недели он брал на себя всё больше обязанностей по дому: готовил, убирал, даже стирал (правда, после того, как серая футболка Наташи стала бледно-розовой, он поклялся больше не трогать цветное). Ей разрешили легкие нагрузки, но Нугзар был непреклонен: «Ты носишь нашего ребенка, твоя задача - отдыхать». И она отдыхала. С наслаждением, с чувством глубокой благодарности, с удивлением наблюдая, как этот сильный, когда-то опасный мужчина превращается в заботливого, почти домашнего пса, который вьется вокруг нее, оберегая от малейшей неприятности.
Когда Наташа вышла из душа, на столе уже дымился кофе (для нее - травяной чай, который она пила с гримасой отвращения, но пила), тосты с домашним джемом и нарезанные фрукты. Нугзар стоял у плиты, помешивая яичницу. В очках, с закатанными рукавами рубашки, он выглядел так... обычно. Так по-домашнему.
Она подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к спине.
- Спасибо, - прошептала она.
- За что? - удивился он.
- За то, что ты есть. За то, что мы здесь. За то, что всё это закончилось.
Мужчина выключил плиту, повернулся, обнял ее в ответ, стараясь не задеть живот.
- Еще не закончилось, - тихо сказал он. - Только начинается.
Сегодня был особенный день. Леван женился.
Они готовились к этому событию почти месяц. Алёна - стройная блондинка с добрыми глазами и тихим голосом - оказалась именно той женщиной, которая нужна была брату. Она не боялась его прошлого, не лезла в душу, но была рядом, когда он нуждался в поддержке. Леван, всегда такой сдержанный, при ней расцветал: шутил, смеялся, даже танцевал (хотя Наташа подозревала, что это заслуга местного вина).
Свадьбу решили играть в Швейцарии, в небольшой протестантской церкви на холме, откуда открывался вид на озеро. Гостей было немного: родители, Максим, Наташа, Нугзар, пара друзей Левана из его «прошлой» жизни - тех, кто остался чист и сумел вовремя уйти из криминала. Даже Даня прилетел, взяв отпуск на три дня. Он теперь руководил офисом в Питере и выглядел довольным.
Максим был в ударе. Он нарядился в маленький костюм, который купила ему Наталья, и бегал по поляне перед домом, собирая цветы для «тети Алены». Он назвал ее тетей по своей инициативе, и Леван, услышав это в первый раз, долго не мог сдержать улыбку.
- Мам! - кричал Максим, подбегая к Наташе с букетом полевых ромашек. - Ты посмотри, какие красивые! Я хочу, чтобы Алена их бросила в воздух, когда будет выходить.
- Это называется «букет невесты», сынок, - поправила его Наталья. - Она его бросает подружкам, а ты ловишь.
- А я поймаю! - заявил Максим. - И отдам маме.
Нугзар, сидевший на веранде с чашкой кофе, усмехнулся.
- Он в тебя, - сказал он жене. - Такой же упрямый.
- В меня? - Наташа подняла бровь. - Это он в тебя. Ты в детстве тоже, наверное, бегал за девчонками с цветами.
- Я бегал за тобой, - ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что она не нашлась, что возразить.
Родители Нугзара прилетели накануне. Манана сразу же бросилась обнимать Наташу и гладить ее живот.
- О, мое сердце, - причитала она на татарском, перемежая слова с русскими. - Как ты? Не тошнит? Нугзар хорошо заботится? Я ему говорила, что жена - главное, а он...
- Мама, - вмешался Нугзар, - она в порядке. И я все делаю правильно.
Авто молчал, но его рука, тяжелая и теплая, легла на плечо сына, и в этом жесте было столько - и гордость, и благодарность, и прощение за все те годы, которые они не видели друг друга.
Церемония начиналась в четыре. Наташа оделась в простое льняное платье цвета слоновой кости, которое мягко облегало округлившийся живот. Нугзар надел темно-синий костюм, который они купили в Цюрихе на прошлой неделе, и белую рубашку. Он все еще ходил с тростью, но теперь это была скорее привычка - врачи сказали, что через пару месяцев он сможет от нее отказаться.
- Ты красивый, - сказала Наталья, поправляя ему галстук.
- Ты тоже, - ответил он, целуя ее в висок. - Пузатик.
Она шутливо толкнула его в плечо.
Церковь оказалась маленькой, уютной, с витражными окнами, через которые лился мягкий, цветной свет. Орган играл что-то торжественное и светлое. Леван стоял у алтаря, бледный, взволнованный, то и дело поправлял бабочку. Наташа видела его впервые таким растерянным и счастливым одновременно.
Она сидела в первом ряду, рядом с мужем и Максимом. Родители Нугзара - рядом. Даня - через проход. В воздухе пахло ладаном и цветами.
Когда Алена вышла, все замерли. Она была в простом белом платье, без фаты, с венком из живых цветов в волосах. Шла под руку с отцом - пожилым мужчиной в военной форме, который смотрел на дочь с такой любовью, что у Наташи защипало глаза.
Леван шагнул вперед, взял ее руку. Они обменялись кольцами. Пастор говорил что-то на немецком, переводчик тихо переводил для гостей, но Наташа почти не слушала. Она смотрела на них: на Левана, который нашел свое счастье, на Алену, которая не побоялась войти в их семью.
Нугзар взял ее руку, сжал. Она повернулась к нему, он смотрел прямо перед собой, на брата, но в его глазах (таких ясных, живых, уже почти здоровых) светилась такая гордость, что она поняла: этот момент он запомнит навсегда.
После церемонии был фуршет на открытой веранде, с видом на горы. Столы ломились от закусок. Леван и Алена разрезали торт, и начались танцы.
Максим сразу же утащил Алену танцевать, показывая, как его научил дедушка. Манана и Авто тоже вышли, кружась в медленном танце. Нугзар и Наташа сидели за столиком, наблюдая.
- Танцуем? - предложил он.
- Ты с тростью?
- Обойдусь.
Он оставил трость у стула, встал, подал ей руку. Они вышли на импровизированный танцпол, и мужчина осторожно, боясь навредить, обнял ее за талию. Она положила руки ему на плечи. Музыка была медленной, какой-то старой, романтичной - кажется, Синатра.
- Помнишь нашу свадьбу? - спросила она.
- Как сейчас, - ответил он. - Ты была в белом платье, которое купила в переходе. А я в костюме, который носил на похоронах дяди.
- Мы были такими молодыми.
- И глупыми, - добавил он. - Думали, что главное - любить, а остальное приложится.
- А теперь?
- А теперь я знаю, что любовь - это всё. Остальное - пыль.
Наталья прижалась к нему, положив голову на грудь, и они медленно кружились под звуки музыки, под шум голосов, под тихий смех Максима, который где-то рядом учил Алеену танцевать «ручеек».
Поздно вечером, когда гости разошлись, а молодожены уехали в маленький отель на берегу озера, Наташа и Нугзар сидели на веранде, глядя на звезды. Максим спал в доме, утомленный долгим днем. Родители Нугзара тоже ушли, наказав не задерживаться.
- Знаешь, - сказала Наташа, завернувшись в плед. - Я хочу еще раз выйти за тебя замуж.
Гибадуллин повернулся к ней, удивленный.
- В каком смысле?
- В прямом. Сыграть свадьбу. Настоящую. С белым платьем, с гостями, с шампанским. Чтобы Максим был свидетелем, чтобы Леван - шафером. Чтобы твои родители были рядом. Чтобы всё, как у людей.
Нугзар долго молчал, потом взял ее руку.
- Ты серьезно?
- Абсолютно.
- Тогда договорились. Как только родим малыша, сразу займемся.
- Нет, - покачала головой она. - Не сразу. Я хочу сначала прийти в форму. Сбросить вот это, - она показала на живот.
- Пузатик, ты прекрасна в любом виде, - сказал он, и в его голосе не было шутки. - Но если тебе так хочется, я помогу. Только без фанатизма.
- Договорились.
Они вернулись в дом, и муж помог ей раздеться, уложил в постель. Сам долго сидел на краю, глядя на ее спящее лицо, на округлившийся живот, на то, как она улыбается во сне.
Вспомнил всё: их первую встречу, ее испуганные глаза, когда он пришел на собеседование. Их первую ссору, когда она швырнула в него вазой. Их первую ночь, когда она сказала «боюсь», а он ответил «я рядом». Все те годы - кровь, пули, боль, слезы - и вот теперь этот момент. Тишина. Покой. Будущее.
Он наклонился, поцеловал ее в живот, туда, где росла новая жизнь.
- Спи, малыш, - прошептал он. - Мы тебя ждем.
Потом лег рядом, обнял ее, прижался к спине, чувствуя, как бьется ее сердце. Впервые за долгие годы он засыпал с чувством, что завтрашний день не принесет ничего плохого. Только хорошее. Только любовь. Только счастье.
За окном мерцали швейцарские звезды, а в доме пахло цветами, счастьем и надеждой. Наконец-то настоящей надеждой.
Конец.