50
Больничный коридор пах хлоркой, лекарствами и тихой безнадежностью. Наташа шла по нему уже знакомой дорогой: мимо поста медсестер, мимо палат с табличками, мимо вечно спешащих санитаров. Сердце колотилось где-то в горле. Она приходила каждый день, с тех пор как ее выписали. Каждый день и каждый вечер. Потому что там, за дверью реанимации, лежал он.
Она открыла дверь и вошла.
Нугзар лежал на кровати, все так же опутанный проводами и трубками. Повязки на глазах, бледное лицо, седина, которой не было еще полгода назад. Он не спал - повернул голову на звук ее шагов.
- Наташа? - голос был тихим, хриплым, но в нем читалась надежда.
- Я здесь, - она подошла, села на стул, взяла его руки в свои. - Я пришла.
Его пальцы были теплыми, живыми. Она поднесла его правую руку к своей щеке, прижалась, чувствуя эту грубую, мозолистую ладонь, которая умела и убивать, и ласкать, и защищать. Мужчина замер на секунду, потом его большой палец осторожно, почти благоговейно начал гладить ее щеку. Легко, нежно, как когда-то давно, в их первые дни.
Наталья закрыла глаза, прижимаясь к его руке. Слезы подступали к горлу, но она сдерживала их. Не сейчас. Сейчас она должна быть сильной.
- Знаешь, Нугзи, - тихо начала она, - я в последнее время так много думала... о нас, о том, что было. И я поняла одну вещь. Я не замечала тебя. Настоящего тебя. Я видела только свои страхи, свои обиды, свою боль. А ты... ты всегда был рядом. Всегда.
Он молчал, но его пальцы продолжали гладить ее щеку.
- Какой же ты красивый, - продолжила она, в голосе ее звучало искреннее удивление, как будто она только сейчас это разглядела. - Не внешне - хотя ты всегда был красив. А внутренне. Твой стержень, твоя верность, твоя любовь... она такая огромная, что иногда мне кажется, она могла бы удержать этот мир.
Гибадуллин усмехнулся чуть слышно, уголками губ.
- Мир, может, и нет. А тебя - да.
Она улыбнулась сквозь слезы.
- Ты даже сейчас, в больнице, с повязками на глазах, умудряешься меня смущать.
- Это не я, - тихо сказал он. - Это ты. Ты всегда меня смущала. С первого дня.
Они помолчали. Тишина в палате была не давящей, а какой-то домашней, уютной. Наташа все еще держала его руку у своей щеки.
- Нугз, - вдруг сказала она. - Ты давно не дарил мне цветы.
Он вздохнул.
- Давно. Я помню. Последний раз, когда выписался из больницы после истории с животом. Я купил тебе белые розы. Ты сказала, что они красивые, но лучше бы я потратил деньги на что-то нужное.
- Я была дурой, - сказала она. - Цветы - это не нужное. Это важное. Это знак внимания, заботы, любви. Я не ценила этого. Я многое не ценила.
Он повернул голову в ее сторону, хотя и не видел.
- Нат, главное - это ты. И Максим. Я могу никогда больше не дарить цветы, могу потерять все, что у меня есть, но если вы будете рядом, мне больше ничего не нужно.
Она наклонилась, поцеловала его руку.
- А мне нужно, чтобы ты был. Только это. Все остальное - вторично.
Нугзар молчал. Его пальцы замерли на ее щеке. Она чувствовала, как он напряжен, как что-то происходит внутри него.
- Нат, - наконец произнес он. - Я хочу сказать тебе кое-что
- Говори.
Он запнулся, подбирая слова.
- Тот период... когда мы жили раздельно... это был ад. Хуже, чем тюрьма, хуже, чем те пытки. Потому что я знал, что ты где-то там, но не могу дотянуться, не могу защитить, не могу быть рядом. И я думал... я думал, что теряю тебя навсегда.
- Нугз..
- Дай договорить. - Мужчина сжал ее руку. - Я понял одну вещь. Наш разрыв... он не сломал нас. Он сделал нас сильнее. Потому что я понял, что готов ждать вечность. Что моя любовь не зависит от того, любишь ли ты меня в ответ. Она просто есть. И она будет всегда.
Наталья плакала. Тихо, беззвучно, слезы текли по щекам, падали на его руку. Она не вытирала их.
- Я тоже поняла, - прошептала она. - Я не могу без тебя. Как рыба без воды. Как дерево без корней. Ты - моя жизнь, Нугзар. Ты - мое все.
Он улыбнулся той своей редкой, теплой улыбкой, от которой у нее всегда замирало сердце.
- Значит, мы оба дураки.
- Да, - она рассмеялась сквозь слезы. - Самые большие дураки на свете.
Помолчали. Потом он заговорил снова, и голос его стал серьезнее:
- Ната... я вижу кошмары. Каждую ночь. Мне снится, что я открываю глаза, а вокруг тьма. Я пытаюсь увидеть тебя, но не могу. Я зову - ты не отвечаешь. И это страшнее, чем все, что было наяву.
Она сжала его руку.
- Нугз...
- Я так хочу открыть глаза и увидеть тебя, - продолжил он. - Хотя бы раз. Хотя бы на секунду. Но я не могу. Повязки мешают, темнота... Я боюсь, что когда их снимут, я все равно ничего не увижу. Что я останусь слепым навсегда. Что никогда больше не увижу тебя, Максима, небо, деревья...
- Не говори так, - перебила его жена. - Врачи сказали, операция прошла успешно. Нужно время. Терпение. Полтора месяца, и повязки снимут. Ты будешь видеть. Может, не так хорошо, как раньше, но будешь. А если даже нет... - она запнулась, но взяла себя в руки. - Если даже нет, я стану твоими глазами. Я буду описывать тебе все, что вижу. Каждый закат, каждую улыбку Максима, каждый новый лист на деревьях. Мы справимся. Вместе.
Он молчал, переваривая ее слова. Потом его губы дрогнули.
- Ты правда так думаешь? Не бросишь меня, если я останусь слепым?
- Нугзар, - она произнесла его имя с такой любовью и болью, что он вздрогнул. - Я уже бросила тебя однажды. И чуть не сошла с ума. Я больше никогда не повторю эту ошибку. Слышишь? Никогда. С тобой я останусь в любом случае. С любыми глазами, с любыми ранами, с любыми шрамами. Ты мой муж. Ты отец моего ребенка. И я люблю тебя. Безусловно. Навсегда.
Гибадуллин не ответил. Только сжал ее руку и прижал к своей груди, где билось сердце. Она чувствовала этот ритм. И успокаивалась
- Скоро все закончится, - прошептала она, гладя его по голове и перебирая волосы. - Скоро ты поправишься, мы поедем домой, и все будет хорошо. Ты увидишь.
- Я верю тебе, - тихо сказал он. - Только тебе.
Они еще долго сидели так, держась за руки, не говоря ни слова. Тишина говорила за них. О любви, о боли, о надежде.
В дверь постучали. Вошел Леван.
- Наташа, пора. Тебе нужно отдыхать. Уже поздно.
Она нехотя отпустила руку мужа, наклонилась, поцеловала его в лоб.
- Я завтра приду. Обязательно.
- Жду, - ответил он.
Она вышла в коридор. Младший Гибадуллин шел рядом, заботливо поддерживая под локоть.
- Ты как? - спросил он.
- Нормально, - ответила она, но голос дрожал.
- Он поправится, Наташа, - твердо сказал Леван. - Ты же знаешь его. Он сильный. Он справится. И зрение восстановится. Я говорил с врачами. Все будет хорошо.
Она кивнула, вытирая предательские слезы.
- Спасибо тебе, Леван. За все. За то, что ты рядом. За то, что помогаешь.
- Не за что, - он мягко улыбнулся. - Мы же семья.
Они вышли на улицу. Ночь уже опустилась на город, фонари разливали желтый свет по мокрому асфальту. Наташа села в машину, Леван - за руль.
- Отдохни. Завтра будет новый день.
Она посмотрела в окно, на огни города, и подумала о том, как много всего случилось. Как много боли, слез, разлук. И как много надежды. Он жив. Он будет жить. Они будут вместе.
Машина тронулась, увозя ее в ночь, оставляя позади больничные стены, где билось его сердце. Но ее сердце было там, с ним. И всегда будет.
- Знаешь, Леван, - тихо сказала Наталья, глядя в окно. - Я никогда не думала, что можно так сильно любить человека. Что можно бояться за него так, что дышать становится невозможно. Что можно мечтать только об одном - чтобы он открыл глаза и улыбнулся.
Леван молчал, давая ей выговориться.
- Он - моя жизнь, - продолжила она. - Без него я никто. Я это поняла. Наконец-то поняла.
- Он тоже это понял, - ответил Леван. - Давно. Еще тогда, когда вы только встретились.
Наташа улыбнулась.
- Дурак.
- Да, - усмехнулся Леван. - Но наш дурак.
Машина въехала во двор. Наташа вышла, попрощалась, поднялась в квартиру. Там было тихо. Максим спал. Она прошла в спальню, легла на кровать, пахнущую им. Закрыла глаза и, впервые за долгое время, позволила себе надеяться. На то, что завтра будет лучше. Что он поправится. Что они будут вместе. Что все эти кошмары закончатся.
И в этой надежде было что-то такое светлое, такое теплое, что она заснула с улыбкой на лице. Потому что знала: завтра она снова увидит его. И это - уже счастье.