36
Ночь. Промзона «Красный луч» встретила их тишиной, той особой, липкой тишиной, которая бывает перед бурей. Леван стоял за углом старого цеха, вглядываясь в темноту. Его люди, десять человек, рассредоточились по периметру. Каждый знал свою задачу.
– Охрана – пятеро, – тихо доложил подошедший мужчина. – Двое у входа, трое внутри. Обходов нет. Спят, наверное. Чувствуют себя в безопасности.
– Проверим их уверенность, – так же тихо ответил Леван. – Начинаем через пять минут. Без шума. Моему брату живым.
Пять минут тянулись бесконечно. Леван сжимал в руке пистолет с глушителем. В голове билась одна мысль: «Нугзар, ты должен быть жив. Ты должен».
Сигнал. Выдвинулись тени. Двое у входа упали бесшумно, даже не поняв, что произошло. Леван скользнул внутрь, за ним – остальные. Тусклый свет ламп, запах сырости и крови. Он почуял этот запах сразу – сладковатый, тошнотворный. Сердце ухнуло в пятки.
Внутреннее помещение, бывший кабинет. Грязный, захламленный. И на полу, у стены, прикованный к трубе, лежал Нугзар.
Он был неузнаваем. Лицо – сплошное месиво из синяков, ссадин и запекшейся крови. Левый глаз закрыт, веко распухло, под ним – темное пятно. Правая рука вывернута, кисть неестественно бледная. Рубашка, вернее то, что от нее осталось, пропиталась кровью. На груди, сквозь разорванную ткань, виднелось страшное клеймо – свежая, воспаленная надпись: «Кудрявый».
Леван замер на секунду, чувствуя, как в груди поднимается холодная, бешеная ярость. Потом взял себя в руки. Время для ярости придет позже.
– Нугза, – тихо позвал он, опускаясь на колени рядом с братом. – Нугза, это я. Леван.
Нугзар не двигался. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Леван приложил пальцы к его шее – пульс слабый, но есть. Жив.
– Нугза, слышишь меня? Мы здесь. Мы тебя вытаскиваем.
Он дал знак людям. Один начал возиться с наручниками, второй держал наготове аптечку. Защелка – и руки свободны. Нугзар, потеряв опору, начал заваливаться набок, но Леван подхватил его, прижал к себе.
– Тише, тише… я здесь.
Нугзар открыл единственный глаз. Взгляд был мутным, невидящим, но в нем мелькнуло что-то – узнавание?
– Лева? – голос был хриплым, едва слышным.
– Я, брат. Я. Все хорошо. Сейчас уедем.
Они подняли его, осторожно, стараясь не причинять лишней боли. Мужчина застонал, но не закричал. Выдержка, которой позавидовали бы многие.
– Они… – прошептал он. – Они хотели… Наташу… документы…
– Молчи, – Леван прижал его голову к своему плечу. – Молчи. Потом расскажешь. Сначала – в больницу.
– Нет. – Старший Гибадуллин вдруг напрягся. – Не в больницу. Домой. К себе.
– Ты с ума сошел. Тебя лечить надо.
– Домой, – повторил он, и в его голосе послышалась та самая сталь, которая держала его на плаву все эти дни. – Свой врач есть. Не больница.
Леван посмотрел на брата. В одном глазу горел прежний огонь, непокорный, безумный. Он вздохнул.
– Хорошо. Домой.
Дома уже ждал врач – тот же самый, пожилой, молчаливый, с чемоданчиком, полным неаптечных снадобий. Он осмотрел Нугзара, покачал головой, но ничего не сказал. Обработал раны, наложил швы на грудь. Сделал укол обезболивающего и антибиотика. Поврежденную руку зафиксировал шиной.
– С глазом сложнее, – сказал он Левану. – Гематома давит на нерв. Если не сделать операцию в ближайшие дни, зрение может не восстановиться.
– Сделаем, – кивнул Леван.
– Нет, – из комнаты донесся слабый, но твердый голос Нугзара. – Позже.
Леван зашел. Его брат лежал на своей кровати, бледный, исхудавший, но в его глазах (одном глазу) горела знакомая упрямая искра.
– Почему? – спросил Леван, садясь на край кровати.
– Сначала дела. Потом операция. Сербин еще на свободе. Наташа… её надо найти. Максим. – Он сделал паузу. – Я не могу сейчас лежать под ножом. Не имею права.
– Ты можешь остаться слепым на один глаз.
– Буду видеть одним. Это не смертельно.
Леван хотел возразить, но понял, что бесполезно. Он встал, подошел к шкафу, достал темную медицинскую повязку.
– Тогда хотя бы это. Чтобы не светить пустотой.
Он аккуратно, бережно, завязал повязку на голове Нугзара. Черная ткань скрыла поврежденный глаз, делая его похожим на пирата из старых легенд. Мужчина в зеркало не смотрел. Он знал, что увидит там чужого человека.
– Спасибо, Лева, – тихо сказал он. – Ты вытащил меня.
– Я сделал то, что должен был, – просто ответил брат.
Утром, когда Нугзар провалился в тяжелый, лекарственный сон, Леван вышел на кухню. Он достал телефон и набрал номер, который выучил наизусть за последние дни.
– Алло, – голос Максима был сонным и взволнованным.
– Привет, племянник. Это дядя Леван.
– Дядя Лева! – в голосе мальчика послышалась радость. – Вы нашли папу? Он жив?
– Жив, – Леван улыбнулся, несмотря на усталость. – Он дома. Спит сейчас. Врач сказал, что все будет хорошо.
– А можно с ним поговорить?
– Пока нет, малыш. Ему нужен покой. Но я обещаю: как только он придет в себя, вы поговорите.
Максим помолчал. Потом спросил с надеждой в голосе:
– А мы… мы увидимся? Я и папа? Скоро?
– Обязательно, – твердо сказал Леван. – Как только папа встанет на ноги, мы вас найдем. Или вы к нам приедете. Обещаю.
– А мама… – голос мальчика дрогнул. – Она не знает. Я ей не сказал.
– Это правильно, – мягко ответил Леван. – Не надо ее пугать. Мы сами все решим. Ты только держись, хорошо? Твой папа – боец. Он справится. И ты справишься.
– Я справлюсь, – эхом отозвался Максим. – Я сильный.
– Я знаю. Ты в него пошел.
Они попрощались. Леван убрал телефон и долго сидел, глядя на остывший чай.
Вечером, когда Нугзар проснулся и смог сидеть, они с Леваном устроились на кухне. За окном темнел Петербург, в квартире было тихо и пусто. Леван заварил крепкий чай, поставил на стол печенье – единственное, что они нашли в опустевшей кухне.
Мужчина сидел, опираясь на трость, пил чай маленькими глотками. Повязка на глазу, забинтованная рука, бинты, проглядывающие из-под расстегнутой рубашки. Он выглядел старым, изможденным, но живым.
– Лева, – сказал он, поставив кружку. – Я должен тебе. Не только за спасение. За всё. За то, что ты приехал. За то, что взял дела. За Максима… – голос его дрогнул. – Если бы не ты, я бы не выжил.
Леван отодвинул свою кружку, посмотрел брату прямо в лицо.
– Ты ничего мне не должен, Нугза. Ты – мой брат. Моя семья. И я сделал то, что любой должен сделать для семьи. – Он помолчал. – Но если уж говорить о долгах… это я тебе должен. Всю жизнь.
Нугзар удивленно поднял бровь (единственную, здоровую).
– За что?
– Ты показал мне, что такое жизнь, – тихо сказал Леван. – Я уехал, сделал карьеру, стал тем, кем стал. Но я всегда смотрел на тебя со стороны. Твой путь – с кровью, с болью, с ошибками – но он живой. Твой. А я… я строил схемы, управлял потоками, чувствовал себя всемогущим. Но я забыл, зачем всё это. А ты напомнил.
Он тяжело вздохнул.
– Когда я увидел тебя в том подвале избитого, сломленного, но не сдавшегося… я понял, что такое настоящая сила. Не деньги, не власть. А способность терпеть ради тех, кого любишь. Ты не сдал Наташу. Ты не сдал документы. Ты выдержал всё. Ради них. Ради семьи.
Нугзар опустил голову. Его пальцы сжали кружку.
– Я не смог их защитить, – глухо сказал он. – Я чуть не погубил сына. Я довел жену до бегства. Я – ничтожество.
– Ты – человек, – твердо сказал Леван. – Который ошибался, но никогда не предавал. А это важнее.
Нугзар молчал. Он думал о Наташе. О том, как она стояла у окна, бледная, с разбитым сердцем. О том, как она оттолкнула его. О том, как уехала, забрав Максима. И о том, как он, валяясь в темном подвале, думал только о ней. О ее улыбке. О ее голосе. О том, как она называла его «дурак» и гладила по волосам.
– Я люблю её, Лева, – прошептал он. – Даже после всего. Даже после того, как она меня бросила. Я готов ползать на коленях, лишь бы она вернулась. Лишь бы посмотрела на меня. Хотя бы один раз.
Леван молчал. Он знал про Игоря. Его люди доложили. Но он не сказал ни слова. Это была не его тайна. И не его боль. Он просто положил руку на плечо брата и сжал.
– Она вернется, – сказал он. – Или ты её вернешь. Вы не можете жить друг без друга. Я это видел. С первого дня.
Нугзар поднял на него единственный глаз. В нем стояли слезы.
– Ты правда так думаешь?
– Я знаю это.
Они сидели в темнеющей кухне, два брата – один раненый, другой уставший – и пили остывший чай. За окном зажигались огни города. Где-то там, в неизвестности, были его Наташа и его Максим. Он найдет их. Он вернет их. Даже если для этого нужно будет снова пройти через ад. Потому что они – его жизнь. И без них она не имеет смысла.
Леван смотрел на брата и видел не сломленного человека, а того, кто готов встать и идти дальше. И он гордился им. Гордился тем, что носит одну с ним кровь. Что они – одна семья. Одна команда. И никакие пытки, никакие враги, никакие женщины не смогут этого разрушить.
– Завтра начнем искать её, – сказал Леван. – Ты отдохнешь, восстановишь силы, и мы начнем.
– Нет, – Нугзар покачал головой. – Не завтра. Сегодня. Сейчас. Я не могу больше ждать.
Он попытался встать, но ноги подкосились. Леван поддержал его.
– Только через мой труп, – твердо сказал он. – Ты никуда не пойдешь, пока не встанешь на ноги. Ты понял? Я не позволю тебе убить себя. А она не простит мне, если я тебя угроблю.
Мужчина хотел возразить, но увидел в глазах брата такую же сталь, как в своих. И сдался.
– Хорошо. Неделю. Я даю тебе неделю. А потом я сам.
– Договорились.
Они пожали руки. И в этом рукопожатии было всё: и братская любовь, и уважение, и обещание вытащить друг друга из любой беды.
Ночью, когда Леван уснул на диване, Нугзар сидел в кресле, глядя одним глазом на темный потолок. Он думал о Наташе. О том, как она сейчас. О том, что она, возможно, плачет. Или, может быть, уже забыла его. Но он не верил в последнее. Он не мог в это верить. Потому что если она его забыла, то зачем ему всё это? Зачем эта боль, эта кровь, эта борьба?
– Наташа, – прошептал он в пустоту. – Я верну тебя. Я обещаю.
За окном медленно занимался рассвет. Новый день. Новая надежда. Новая глава их общей, такой сложной, такой безумной, но такой настоящей жизни.