глава 50 - провалы в памяти
Ваня проснулся от того, что голова раскалывалась. Не удивительно после количества выпитого.
Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто пробиваясь сквозь густую вату. Сначала он не понял, где находится — потолок был чужим. Стены тоже: светлые, чужие, пахнущие чем-то сладковатым — чужими духами, чужим жильём. Он лежал на боку, смотрел на пол, где валялась его серая кофта, и не мог вспомнить, как она там оказалась.
В комнате было тихо. Только за окном, сквозь приоткрытую дверь балкона, доносилось пение птиц — ровное, спокойное, будто ничего не случилось.
Он попытался вспомнить вчерашний вечер, но память подсовывала только обрывки, разрозненные и липкие, как старая плёнка.
Пиво. Егор. Алина на балконе — её смех, её волосы, развевающиеся на ветру. Текила — жгучая, противная, он пил, чтобы заглушить что-то внутри. Музыка, гул голосов, чьи-то руки, чьё-то дыхание. Снова пиво. Потом — провал.
Чёрная яма. Ничего.
Он повернул голову направо и замер.
Алина лежала рядом. На ней была его футболка — серая, с белым выцветшим принтом, та самая, которую он надел вчера утром, когда собирался. Волосы разметались по подушке золотистыми волнами, одна рука покоилась под головой, другая — на его подушке, там, где должна была быть его голова. Она спала. Дышала ровно, спокойно, как будто это было самое обычное утро в её жизни.
Ваня смотрел на неё и не мог пошевелиться.
Сердце колотилось где-то в горле — тяжело, больно, отдавая в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он перевёл взгляд на себя. Только джинсы. Но джинсы были расстёгнуты — пуговица болталась, молния сползла почти до низа.
Он сел — и голова сразу же закружилась. Перед глазами поплыли чёрные пятна, комната накренилась, поплыла куда-то в сторону. Он зажмурился, вцепился пальцами в край кровати, подождал, пока мир перестанет вращаться. Открыл глаза. Всё та же комната. Всё та же Алина.
«Нет, — пронеслось в голове. — Нет. Нет. Нет».
Он попытался вспомнить — лихорадочно, жадно, цепляясь за любую деталь.
Они заходят в спальню. Она ведёт его за руку — её пальцы тонкие, холодные. Он шатается, стены плывут. Потом — провал.
Мягкий свет ночника. Она стоит перед ним, что-то говорит, но звука нет — только её губы, розовые, блестящие. «Ложись. Всё хорошо. Никто не узнает». Потом — провал.
Она касается его волос. Пальцы скользят по лбу, по щеке, по шее. Он закрывает глаза, потому что не может смотреть. Потом — провал.
Он снимает футболку. Руки не слушаются, путаются в ткани. Она помогает — тянет ткань вверх, он поднимает руки, и футболка остаётся у неё. Потом — провал.
Ваня сжал голову руками. Пальцы дрожали — мелко, нервно. Всё тело дрожало. Он чувствовал, как пот выступает на спине, как сердце колотится где-то в груди, как в ушах шумит кровь — глухо, настойчиво, как прибой.
«Мы не могли, — подумал он. — Я бы не сделал этого. Я не мог. Я люблю Леру».
Он посмотрел на Алину. Она спала. Её губы были чуть приоткрыты, ресницы дрожали во сне, лицо было безмятежным — слишком спокойным, слишком беззаботным для того, кто, возможно, только что разрушил всё. Она выглядела почти невинной.
Ваня снова перевёл взгляд на себя — расстёгнутые джинсы, голый торс, его футболка на ней.
Он застегнул пуговицу — пальцы дрожали, он никак не мог попасть в петлю, скользил, срывался. Выдохнул, заставил себя успокоиться. Застегнул. Встал.
Ноги были ватными — непослушными, чужими. Он покачнулся, едва не упал, схватился за стену. Подождал, пока комната перестанет плыть. Нашёл на полу свою худи — серую, мягкую, ту, в которой он приехал. Надел на голое тело.
Взял телефон — батарейка была почти на нуле, красный индикатор мигал, предупреждая о скорой смерти устройства. Он успел открыть приложение такси, заказать машину.
Пять минут.
Взял рюкзак, проверил содержимое: телефон, зарядка, паспорт. Всё.
Он посмотрел на Алину в последний раз. Она не проснулась — спала, поджав колени к груди, свернувшись калачиком, как маленький зверёк, ищущий тепло. Он хотел что-то сказать. Извиниться. Спросить. Ударить. Но не мог. Голос не слушался — в горле застрял ком, и все слова разбивались о него, не находя выхода.
Он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь.
В коридоре было тихо. Где-то за стеной слышался храп — ровный, тяжелый, как работа старого двигателя. Внизу, в гостиной, тоже было тихо — только мухи жужжали над остатками вчерашнего пиршества.
На столе стояли пустые бутылки, грязные стаканы, тарелки с засохшими остатками еды, пепел от сигарет. Вчерашний смех, вчерашние голоса — всё растворилось, осталась только грязь.
Ваня прошёл мимо, не глядя.
Вышел на улицу. Солнце ударило в глаза — яркое, белое, беспощадное. Он зажмурился, поднял руку, прикрывая лицо. Птицы пели — звонко, радостно, будто насмехаясь над ним. Машина уже ждала — старенький седан с приоткрытым окном, из которого торчала рука водителя с сигаретой.
Он сел на заднее сиденье, захлопнул дверь.
— Куда? — спросил водитель, даже не обернувшись.
Ваня назвал свой адрес. Всё, чего хотелось сейчас — спрятаться ото всех.
Машина тронулась. Ваня смотрел в окно, не видя ничего. Деревья, дома, столбы, поля — всё мелькало, сливалось в одно серое пятно, как за окном поезда, который уносит тебя в никуда. Он чувствовал, как дрожат руки, как колотится сердце, как в голове пульсирует боль — глухая, настойчивая, ритмичная.
Он пытался вспомнить. Но память обрывалась на самом страшном месте. Они зашли в спальню. Потом — темнота. Она сказала: «Никто не узнает». Потом — темнота. Он снял футболку. Потом — темнота.
«Я не мог, — подумал он. — Я бы не сделал этого».
Он закрыл глаза. Слёзы — горячие, противные — потекли по щекам. Он не вытирал.
Машина ехала дальше. За окном проплывали километры, а внутри него всё застыло — в одной точке, в одном моменте, который он не мог ни вернуть, ни объяснить, ни забыть.
———
Лера проснулась рано. Солнце только начинало светить в окно, птицы пели за стеклом, а она уже смотрела в телефон. Ни одного сообщения от Вани. Он не написал «доброе утро», не прислал смайлик, ничего. Она открыла переписку, посмотрела на последнее сообщение — его «Ты мая лучшая», отправленное вчера вечером. Она ответила: «Я тебя больше». И всё. Тишина.
Она написала: «Доброе утро! Как дела?» Отправила. Не читает.
Лера села на кровати, обхватила колени руками. Внутри всё сжималось от тревоги. Он же обещал писать. Он всегда писал. Что случилось? Может, телефон разрядился? Может, он ещё спит?
Она открыла чат с Настей.
Лера: Насть, привет. Ты не знаешь, Егор проснулся?
Настя: Привет. Нет, он не отвечает. Я ему написала, молчит
Лера: Ваня тоже молчит
Настя: Может, они ещё спят? Вчера же гуляли допоздна
Лера: Может быть
Лера отложила телефон. Легла на кровать, смотрела в потолок. Мысли крутились, как белки в колесе. Он с Алиной. Они в одном доме. Они пьют, танцуют, смеются. Она к нему прикасается. Он не отталкивает.
———
Ваня стоял под душем, смотрел на кафельную плитку. Вода была горячей, почти обжигающей, но он не чувствовал. Он чувствовал только страх. Липкий, холодный, который разлился по всему телу, как отрава.
Он снова попытался вспомнить. Обрывки. Только обрывки.
Ваня ударил кулаком по стене и боль обожгла руку, но он не остановился. Ударил ещё раз. Ещё.
Костяшки разбились, потекла кровь, смешиваясь с водой. Он смотрел на красные разводы, которые стекали по пальцам, и не чувствовал ничего, кроме ненависти. К себе. За то, что не помнит. За то, что не контролировал. За то, что, возможно, изменил Лере. С девушкой, которую ненавидел. Которую хотел забыть. Которая снова влезла в его голову.
— Как ты мог? — прошептал он. — Как ты мог, урод?
Он закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали. Слёзы смешивались с водой, и он не знал, плачет ли. Или ему только кажется.
Он вышел из душа, не вытираясь. Стоял перед зеркалом, смотрел на своё отражение. Красные глаза, мокрые волосы, разбитые костяшки. Он не узнавал себя.
«Ты слабак, — подумал он. — Ты всегда был слабаком. Думал, что изменился? Думал, что стал лучше? Нет. Ты такой же. Всегда был таким».
Он ненавидел Алину. За то, что она сделала. За то, что вернулась. За то, что влезла в его голову.
Но больше он ненавидел себя. Сел на пол, прижался спиной к стене. Обхватил колени руками. Смотрел в одну точку.
— Что я наделал? — прошептал он.
Он взял телефон. Открыл переписку с Лерой. Её сообщения: «Доброе утро! Как дела?», «Ты спишь ещё?». Он прочитал их, но не ответил. Не мог. Не знал, что сказать.
Самое честное было бы написать: «Я, возможно, изменил тебе с бывшей»? Но он не мог. Не сейчас.
Перед глазами стояла Лера. Её улыбка, её глаза, её голос. «Я люблю тебя», — говорила она. «Я тебя больше», — отвечал он.
Он сжал телефон. Открыл глаза.
— Я должен ей сказать, — прошептал он.
Но не знал, что сказать. И боялся.
———
Лера не находила себе места. Она ходила по комнате, садилась, снова вставала. Смотрела в телефон, но он молчал. Настя написала: «Егор ответил, сказал, что вчера много пили, у него голова болит. И Ваня, наверное, такой же». Лера ответила: «Понятно». Но внутри всё сжималось и ничего не было понятно.
Она открыла его страницу. Он был в сети полчаса назад. Значит, видел её сообщения. И не ответил.
Она хотела позвонить, но боялась. Боялась, что он не возьмёт трубку. Боялась, что возьмёт и скажет что-то, что сделает больно.
Она легла на кровать, закрыла глаза.
«Всё будет хорошо, — подумала она. — Всё обязательно будет хорошо».
Но внутри было пусто.
———
Вечером Ваня не выдержал. Весь день не заглядывал в телефон — боялся, что там будут сообщения от Алины.
Он встал, оделся, вышел к Лере. Улица была тёплой, апрельской, пахло весной. Он шёл быстро, не глядя по сторонам.
Знал, что делает. Знал, что должен сказать. Но не знал, как.
Он подошёл к её дому. Посмотрел на окна. Свет горел в её комнате, значит она была дома. Ждала. Наверное, переживала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку домофона.
— Кто там? — спросила она.
— Я, — ответил он.
Дверь открылась.