Мерцание
Поделитесь в комментариях пожалуйста кого вы любите больше Мэри или Веру 🥹Я люблю обеих, обе поломанные 💔
Ставьте звёздочки, оставляйте комментарии🩵
Рыжик вверху это Макс из Ориджинала)
Раскол
Я сижу на кровати, поджав под себя ноги, в своём любимом оверсайз-худи. Волосы растрёпаны, татуировки выглядывают из-под закатанных рукавов, телефон лежит рядом — ловит ли сеть? Хрен его знает.
Пётр сидит напротив в кресле, что-то рассказывает. Я слушаю внимательно, киваю, иногда морщу веснушчатый носик, когда слышу особо жёсткие детали.
— ...и вот тогда Вера поскользнулась и чуть не утонула в ванной, — заканчивает он очередную историю.
— Жесть, — выдыхаю я. — Реально жесть.
Мысли Мэри: Бляяя... Ну и как тут без ТикТока? Без сериалов, которые ещё не сняли? Без суши «Филадельфия»? Без доставки еды и ВБ? Ладно, Мэри, разберёмся. Уже ничего не сделаешь. Буду искать выход домой практиками, рунами, Сефиротом... А пока — надо выжить в этом бедламе. Здесь столько событий, судя по тому, что Петя рассказывал. Война с матерью, разборки с сыном Махно, Бесо, Флора Борисовна, какой-то новый авторитет... И Верка ещё эта. Та самая, которую он любил. Которая его топтала и которую он топтал, скорее всего.
Я сжимаю кулаки.
За Петра уничтожу её магией, если полезет. Пусть только попробует.
Я всегда была ревнивая на сто процентов. И мысль, что эта баба будет лезть в нашу жизнь, меня нервировала.
— Мэри? — голос Петра вырывает из раздумий. — Ты чего замерла?
— Думаю, — отвечаю я. — Как нам быть дальше.
— Я предлагаю начать с завтрака, — усмехается он.
---
Мы идём на кухню. Кудрявый уже что-то сварганил. Я смотрю на Карасёва.
— Оливье, — заявляет Апрель. — За это надо выпить, новое блюдо изучил! — и лезет в шкаф за коньяком.
Пётр смеётся. По-простому. И Апреля это удивляет. Но он промолчал.
---
Пальцы сами нажимают кнопку выключения, и экран айфона гаснет. Последний кусочек 2026 года исчезает в черноте. Я смотрю на телефон, потом на розетки в комнате — старые, советские, с двумя дырочками. Зарядка для айфона? В 90-х? Даже переходник не спасёт.
— Ладно, — шепчу я. — Ночью перепишу практики. Пока помню. Иначе никак.
Встаю, подхожу к зеркалу. Большое, в тяжёлой раме, с потёртостями по углам. Я смотрю на своё отражение — растрёпанные цветные волосы, татуировки, оверсайз-худи с принтом. Чужеродное пятно в этой комнате 90-х.
— Сюда, наверно, сто раз смотрелась Вера, — вырывается у меня.
Я нервно сглатываю. В голове вспышка: Она стояла здесь. Поправляла волосы. Красила губы своей помадой. Смотрела на себя и думала о нём...
— Мэри, — приказываю я себе. — Не думать. Он твой. Сейчас. Здесь. А Вера... будь что будет.
Провожу руками по волосам, взбивая начёс. Потом подвожу глаза — чёрным карандашом, который чудом завалялся в кармане худи (никогда не знаешь, где пригодится). Смотрю в зеркало — оттуда смотрит кто-то новый. Смесь меня и... Веры? Нет. Просто я, но в 90-х.
Накидываю на плечи чёрный плащ Петра — он висит на стуле, тяжёлый, с запахом табака и его одеколона. Огромный, до пола, но в этом есть что-то... своё.
— Пошли, Мэри, — шепчу я и выхожу из комнаты.
---
Я спускаюсь вниз, нахожу Петра и прошу научить меня стрелять.
— Хорошо, — говорит Карась.
Он достаёт свой пистолет из тумбочки, вынимает магазин и протягивает мне.
— Ты же не думала, Вера, что я тебе дам с патронами?
Я смотрю на него круглыми глазами. Он понимает, что оговорился.
— Мэри...
— Молчи, Петь. Лучше молчи.
Я беру пм. Руки дрожат.
— Я не знаю, чем смогу здесь защищать...
Я не договорила. Вспышка перед глазами — чёрно-белая, настоящая сцена в ванной, где он топил Веру. Я видела словно её глазами. Я роняю пистолет и делаю пару шагов назад.
Мысли Мэри: Я видела это. Не во сне. Наяву. Как будто кто-то вложил мне в голову её воспоминания. Веры. Той, которую он топил. Той, которую он ломал. И я... я не знаю, что с этим делать. Потому что он — тот самый монстр, о котором я читала в криминальных сводках. Но он же — тот, кто гладил меня по голове в троллейбусе. Кто целовал мои веснушки. Кто сказал: «Ты свет». И я разрываюсь. Потому что не могу ненавидеть его. Но и забыть — не могу.
Пётр в недоумении.
— Что такое, Мэри?
— Такой ты??? — я нервно сглатываю, из глаз вырываются слёзы. — Я не понимаю, что...
Я бью его пистолетом по морде. Подхожу к нему и хватает за грудки.
— КАК ТЫ ПОСМЕЛ МНЕ ЛГАТЬ??? СУКА, КАК???
Я бью его по щеке. Раз. Два. Три.
Дама возникает в углу.
— Соскучился, Петя? Я тоже скучала.
Она скалится.
Я хватаюсь за голову, пытаясь вдохнуть воздух.
Мысли Мэри: Нет, нет, только не сейчас. Только не паничка.
Он смотрит куда-то за меня. В его серых глазах — пустота. И я вижу, как у него срабатывает внутренний переключатель. Мы оба словно в трансе: я в панике, он потерян.
Он переводит взгляд на меня — и в его глазах нет того, в кого я влюбилась. Он грубо берёт меня за запястье и тащит в подвал. Я вырываюсь, кричу. Апрель уехал по делам, никого нет в особняке.
— Ори сколько хочешь, тебя никто не услышит.
— Петь, нет. Я знаю. Ты не такой, слышишь.
Он заводит меня в подвал. Кидает на кровать с бардовыми шёлковыми простынями. Ещё тогда он позаботился об этом. Думал, что Веру будет периодически сюда запихивать. Но нет. Не вышло. С ней не вышло...
Нависает надо мной.
— Я же сказал, ведьма: здесь я другой.
Он не церемонится со мной. Всё его желание, которое копилось всё это время, вырвалось наружу здесь и сейчас. Так, как он любит. Но об этом не знала я...
Но и он не успел узнать, что у меня дома лежат плётка, кляп, наручники и всякие интересные штуки. Поэтому жертву я только играла, а сама сходила с ума от его грубости и того, как он это делал.
— Ты чё, сука, течёшь, что ли?
Я хочу что-то сказать, но чихаю и распадаюсь на тысячи голубых звёздочек, а потом собираюсь обратно.
— Это чё за нахуй???
Мысли Петра: Она рассыпалась. На моих глазах. На звёзды. Голубые. А потом собралась обратно. Как будто ничего не было. Я не знаю, что это. Магия? Глюк? Пиковая балуется? Но я видел. Своими глазами. И она... она не испугалась. Она подошла и обняла меня. Меня, который только что... Блядь. Кто она такая? И почему я чувствую, что без неё — никак? Даже сейчас. Даже после всего.
Я смотрю на него непонимающе.
— Ты о чём?
— Ты мерцала.
— Чё? В его стиле спрашиваю я.
— Мерцала. Голубые искры.
— Блять, это всё она. Дама эта, сука, меня с ума сводит, — он берётся за голову.
Я подхожу к нему.
— Петь, всё тихо. Я рядом, слышишь, милый? Я рядом.
Я глажу его по голове, успокаивая, и целую его тёмные кудри.
— Я пытался тебя... — голос срывается.
Я чувствую, как его серые глаза слезятся.
— Тихо, тихо, — сажусь я перед ним на колени. — Всё хорошо. Я рядом.
Мысли Мэри: Не сейчас. Сейчас точно не момент для признания, что я заядлая БДСМщица с фетишем на наручники, удушения, обзывательства, оружие и возбуждением на очередь автомата. Ебанашка, короче.
— Пойдём наверх. Кажется, Апрель приехал.
— Что, даже не будешь насиловать? — выгибаю бровь и кручу длинную синюю прядь.
— Пойдём, пока не передумал. — Он взял меня за руку и потянул за собой.
---
Пётр садится рядом, не обращая внимания на Апреля. Он слаб.
Я сажусь рядом, всё ещё думая о мерцании. Апрель наливает себе что-то, косится на меня:
— Слышь, Мэри, а ты вообще человек? А то Карась вон какой-то довольный, то бледный как смерть.
— Человек, — отвечаю я. — Вроде.
— Вроде? — ржёт Апрель. — Ну дела... Ладно, главное, чтоб стволы в руках держать умела.
— Научусь, — хмуро отвечаю я, пытаясь отогнать от себя видение, которое видела час назад.
Мысли Мэри: Это она, не я. Она. Он так не поступит со мной.
Пётр молчит, смотрит на меня задумчиво. В его серых глазах усталость.
— Мэри, — говорит он тихо. — Ты это... если будешь мерцать, предупреждай. А то я ещё не готов к таким сюрпризам.
— Я не понимаю, о чём ты, Петь... — Я смотрю на Апреля. — Апрель, покурим?
— Покурим, — говорит кудрявый.
Мы выходим на крыльцо. Пётр глушит виски.
— Апрель, скажи мне честно: что с ним?
— Даму он видит. Пиковую.
— Апрель, ты в это веришь?
— Я верю в то, что вижу. А он её видит.
— Для меня как для эзотерика есть понимание: если человек видит, надо либо почистить, либо направить. Но здесь всё другое. Время другое.
— У него шиза?
— Биполярка, — пожимает он плечом и выдыхает дым. — Давно у него это. Видит эту суку — звереет. Ты мне не нравишься, Мэри. Но я вижу, что рядом с тобой он другой. Не такой, как с Верой.
Мои мысли: БИПОЛЯРКА????
Я застываю на несколько секунд, но делаю вид, будто не слышала этого.
Он бросает бычок.
— Вера для меня очень близкий человек. Не знаю, смогу ли я принять тебя до конца.
Я прикрываю глаза, тушу сигарету.
Я не навязываю тебе дружбу.
Захожу в особняк.
Лера. Охрана её знает — не останавливают. Своя.
— Петь, ты здесь... ты вернулся...
Она не видит меня. Бросается к нему, вцепляется в его лицо, целует. Жадно, по-старому.
Он отталкивает.
Резко. Жёстко. Руки на её плечах, отстраняет от себя. Не бьёт — просто не пускает.
В её глазах — непонимание. Шок. Она смотрит на него, на свои руки, которые он сбросил, на его лицо — чужое, холодное.
Я смотрю на эту картину. Беру со стола нож. Подлетаю к ней.
— Руки, сука, убрала.
Она переводит взгляд на меня.
— Ты, блядь, кто такая?
— Я та, кто может без ножа вывернуть внутренние органы.
Вера усмехается. Легко, по-профессиональному перехватывает мою руку с ножом, выкручивает. Я вскрикиваю, но не отступаю.
Пётр кладёт руку ей на запястье. Не сильно. Спокойно.
— Вера. Нет. Она не шутит.
Она смотрит на его руку на своей руке. Потом на его лицо. В глазах — боль, которую она не может спрятать.
— Карась, ты, блядь, совсем ебанулся? Глюки уже довели до горячки?
— Я понимаю твоё удивление после ваших потрахушек, — цежу я, потирая ушибленное запястье. — Но у меня с Карасёвым любовь. Ты сейчас садишься в свой джип и уезжаешь. И забываешь, кто такой Пётр.
На кухне повисает тишина. Густая, как смола. Апрель застыл с рюмкой у рта, забыв, что собирался пить. Пётр молчит.
Рука Петра берёт мою руку.
Вера замечает. Смотрит на его руку, потом на меня, потом снова на него.
— Любовь? — усмехается, но в глазах — слёзы, которые она не показывает. — Ты ничего не знаешь о нас. Ничего не знаешь о том, что было между нами. А между нами было много чего, да, Петь? Расскажи этой суке, что между нами было. Давай!
Она толкает его в грудь. Бьёт по щеке — звонко, со всей дури. Голова Петра дёргается, но он молчит.
Я вцепляюсь ей в волосы. Но Пётр рывком тянет меня к себе, прижимает к боку.
— Убирайся, Вера.
Голос ровный. Ни злости, ни боли. Просто — конец.
Я выдыхаю нервно и злобно. Кровь гудит в ушах. В висках стучит так, что, кажется, ещё секунда — и я разнесу эту кухню голыми руками. Это не просто злость. Это та самая волна. Она накрывает с головой, и берегов не видно. Я знаю, что могу сказать лишнее. Могу сделать лишнее. Но остановиться не могу. И, честно говоря, не хочу. Потому что на гребне этой волны я — богиня. Мне море по колено. А эта сука сейчас захлебнётся.
— Я тебя, сука, по Сефироту так чиркану, что ты не просто забудешь Карася — ты забудешь своё имя, кто ты и где ты. И будешь до конца дней своих сидеть в дурке и пускать слюни. Поняла?
— Слова странные. Ты её из психушки вытащил??? — срывается на крик Вера.
Тишина. Гробовая.
Вера смотрит на меня долгим взглядом. В нём — ненависть чистейшая, лютейшая, живая.
— У вас потрахушки, — орёт она. — А у нас с ним ненависть. Лютая. Горячая. В несколько лет.
Она смотрит на Петра. Ждёт. Секунду. Другую. Третью.
Вера ждёт. Я вижу, как в её глазах плавится надежда. Пётр смотрит на неё, и я чувствую — ему надо что-то сказать. Объяснить, почему он не может её впустить. Почему там, где раньше была ненависть, теперь просто пустота. Слова застревают где-то в горле, превращаются в комок ваты. Он открывает рот — и ничего. Только сжимает мою руку сильнее. Потому что это единственное, что он может сейчас сделать.
Он молчит.
Она разворачивается, идёт к выходу. На пороге замирает. Не оборачивается.
— Я вас сгною, — голос её дрожит, но не ломается. — Шваль эту твою вообще не знаю, что с ней сделаю. Я с Клаусом объединюсь, и тебе пизда, Петь. Тебе такая пизда. Ты даже представить себе не можешь, сколько власти я теперь имею.
Выходит.
Дверь закрывается с громким хлопком.
Я выдыхаю — и меня накрывает. Усталость, адреналин, всё сразу. Ноги подкашиваются, я падаю. Пётр подхватывает, прижимает к себе, не даёт упасть.
— Апрель, — голос его глухой, усталый. — Скажи охране, чтобы больше не пускали.
— Хорошо.
Апрель выходит. Мы остаёмся вдвоём.
Пётр смотрит на меня. В его серых глазах — бесконечная нежность ко мне.
— Веснушка моя отключилась...
Он несёт меня в спальню, кладёт на кровать.
---
Вера садится за руль новенького джипа. Ключи от Гелика швыряет на землю. Плачет. Бьёт руль руками. Матерится. Курит. Она трёт грудину костяшками пальцев — сильно, до боли. Там, под рёбрами, горит. Так горело всегда, когда он отталкивал её. Сначала в подвале. Потом в больнице, когда не узнал. И сейчас. Тело помнит всё. Даже то, что мозг пытается забыть. Она закуривает, и руки дрожат. Не от слабости. От того, что адреналин, скопившийся за эти минуты в особняке, теперь выходит наружу. Гипервозбуждение. Она не может просто сидеть и плакать. Ей нужно действовать. Немедленно. Иначе она взорвётся.
— Карасёв... Никто тебе не даст того, что давала я. Но если ты хочешь играть — мы поиграем.
Уезжает в ночь.
---
Урок Анатомии
Кабинет Михаила Юрьевича в ресторане. Вечер.
Михаил Юрьевич сидит в кожаном кресле, просматривая бумаги. Перед ним на столе — карта города с отмеченными точками. Рядом стоит его помощник, немолодой мужчина с цепким взглядом, докладывает обстановку.
Помощник:
— Флора Борисовна после той ночи затихла. Из особняка почти не выезжает. Кира занимается текущими делами. Точки работают в штатном режиме.
Михаил Юрьевич откладывает бумаги, закуривает. Выпускает дым, задумчиво глядя на карту.
Михаил Юрьевич:
— Затихла, значит. Переваривает. Думает, что если сидеть тихо, я забуду. Не забуду, Флора Борисовна. Не на того напала. Аппетиты большие, а мозгов как у цыплёнка.
Он проводит пальцем по карте, останавливаясь на двух отметках на юге города.
Михаил Юрьевич:
— Рынок на Южной и рынок у вокзала. Чьи?
Помощник:
— Флоры Борисовны. Не самые прибыльные, но стабильные. Торгуют всем — от продуктов до ширпотреба. Крыша её, люди её.
Михаил Юрьевич затягивается, выпускает дым. В его глазах — холодный расчёт.
Михаил Юрьевич:
— Прибыльные, не прибыльные — неважно. Важно, что это её. Что она считает их своими. Что она привыкла, что никто не смеет трогать то, что она пометила.
Он тушит сигарету, встаёт, подходит к окну. Смотрит на вечерний город.
Михаил Юрьевич:
— Она решила, что может прийти в мой подвал и устроить потоп. Она решила, что может играть со мной. Она ошиблась. За ошибки надо платить.
Поворачивается к помощнику.
Михаил Юрьевич:
— Завтра утром оба рынка переходят под мой контроль. Без шума. Без стрельбы. Просто приходят мои люди и говорят, что теперь крыша здесь — я. Её людям предложить выбор: работают на меня с теми же условиями или в решето. Без вариантов. Кто заартачится — объяснить вежливо. Один раз. В один конец.
Помощник:
— А если Флора Борисовна пойдёт на обострение?
Михаил Юрьевич усмехается — холодно, без тени веселья:
Михаил Юрьевич:
— Не пойдёт. Она поймёт, что это предупредительный выстрел. Что я мог забрать все её точки. Мог забрать её бизнес. Мог забрать её саму. Но я взял только два рынка. Два мелких, незначительных рынка. Чтобы она помнила, кто в этом городе хозяин. Чтобы она знала своё место. И чтобы она поняла: в следующий раз я возьму всё.
Он возвращается к столу, берёт со стола папку, протягивает помощнику.
Михаил Юрьевич:
— Здесь документы на переоформление. Всё готово. Завтра к полудню рынки мои. И проследи, чтобы информация дошла до неё быстро. Очень быстро. Пусть посидит, подумает. Пусть поймёт, что её тишина — не защита. Что я достану её везде.
Помощник берёт папку, кивает.
— Будет сделано.
Михаил Юрьевич:
— И ещё. Передай ей лично от меня. Скажи: «Михаил Юрьевич просил напомнить, что мыши, которые сидят тихо, всё равно остаются мышами. А коты всегда помнят, где они прячутся».
Помощник кивает и выходит. Михаил Юрьевич остаётся один. Смотрит на карту города, на отметки рынков, которые завтра станут его.
Михаил Юрьевич тихо, сам себе:
— Думай, Флора. Думай, куда бежать. И к кому. Потому что одна ты не выстоишь. А я подожду.
Он закуривает новую сигарету. Дым поднимается к потолку, растворяясь в полумраке кабинета.
---
Флора Борисовна сидит в гостиной с чашкой кофе. На ней длинный чёрный халат, рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядит уставшей — ночь была бессонной. Кира стоит у окна, только что закончив доклад.
Кира:
— Оба рынка. Южный и у вокзала. Его люди пришли в восемь утра. Тихо, без оружия. Просто показали документы. Наши пытались возражать — им объяснили, что теперь крыша Михаила Юрьевича. Кто не согласился... Трое. Остальные остались.
Флора Борисовна сомкнула губы. Смотрит в чашку. Пальцы сжимают фарфор.
Кира:
— Он передал кое-что на словах.
Флора Борисовна поднимает глаза.
Кира:
— Михаил Юрьевич просил напомнить, что мыши, которые сидят тихо, всё равно остаются мышами. А коты всегда помнят, где они прячутся.
Пауза. Флора Борисовна медленно ставит чашку на стол. Её лицо — непроницаемая маска, но в глазах — ледяная ярость.
Флора Борисовна:
— Он взял два рынка. Два. Не все. Не бизнес. Не меня. Два жалких рынка на юге.
Кира:
— Это демонстрация. Он показывает, что может достать тебя в любой момент. Что твоя безопасность — иллюзия.
Флора Борисовна встаёт, подходит к окну. Смотрит на город, который когда-то считала своим.
Флора Борисовна:
Я найду способ ударить в ответ. Я всегда нахожу.
Кира:
— Но сейчас у нас нет ресурсов для прямого столкновения. Он сильнее. У него больше людей, больше связей, больше денег.
Флора Борисовна поворачивается. В её глазах — что-то новое. Не страх. Не ярость. Расчёт.
Флора Борисовна:
— Значит, будем искать тех, у кого есть. Тех, кто тоже хочет его убрать. Тех, кому он мешает. А такие есть всегда. Нужно только найти.
Она подходит к столу, берёт телефон.
Флора Борисовна:
— Кира, подготовь мне сводку по всем, кто в этом городе имеет зуб на Михаила Юрьевича. Всех — от мелких авторитетов до крупных игроков. Мне нужны союзники. Даже временные. Даже те, кого я презираю. Сейчас не до гордости. Она делает паузу. Кроме сыночки. Это было сказано брезгливо.
Кира кивает.
Кира:
— А рынки?
Флора Борисовна:
— Рынки подождут. Пусть подавится. Это временно. Очень временно.
---
Депрессивный эпизод.
---
Пазл сложился.
Место: Особняк Петра. Спальня. Раннее утро.
Я открыла глаза и сразу поняла — что-то не так. Нет, тело слушается. Я могу повернуть голову. Медленно, с усилием, но могу. Веки тяжёлые, будто к ним гири привязали, но я могу моргать. Могу смотреть. Могу дышать. А вот сосредоточиться — почти невозможно. В голове туман. Густой, вязкий, серый. Мысли расползаются, как мокрые газеты, — пытаешься ухватить одну, а она рвётся в руках, оставляя только обрывки. Ничего не понятно. Ничего не важно.
Рядом спал Пётр. Его рука лежала на моём животе — тяжёлая, тёплая. Я смотрела на его лицо — расслабленное во сне, спокойное. Мне хотелось дотронуться до него. Провести пальцами по его щеке, по тёмной щетине, по шраму над бровью. Я подняла руку. Медленно, очень медленно, будто сквозь толщу воды. Рука была свинцовой, каждое движение отнимало силы, которых и так почти не было. Но я дотянулась. Положила ладонь на его грудь, туда, где билось сердце. Тук-тук. Тук-тук. Живой. Родной. Я чувствовала это. Чувствовала нежность. Тихую, слабую, почти незаметную под слоем тумана, но она была. Он был моим. Даже в этой серой яме он был моим.
Он пошевелился. Вздохнул, прижал мою ладонь своей рукой, пробормотал что-то неразборчивое. А потом открыл глаза — медленно, нехотя, как всегда по утрам. Взгляд сфокусировался на моём лице.
— Мэри... Ты чего? Рано ещё. Спи, — хрипло, спросонья.
Я не ответила. Просто смотрела на него. Глаза полуприкрыты, веки тяжёлые, но взгляд — осмысленный. Я видела его. Понимала, кто он. Чувствовала тепло его руки поверх моей.
Он потянулся, зевнул, сел на кровати. Почесал затылок, огляделся.
— Ладно, раз уж проснулись. Пойдём вниз. Апрель там, наверное, уже что-то сварганил. Борщ свой, небось, с семи утра варит. Пойдём, Мэри.
Он встал, потянулся, повернулся ко мне, протянул руку. Я смотрела на его ладонь — широкую, в шрамах и мозолях, — и понимала, что должна взять её. Должна встать. Это же просто. Это же легко. Все встают. Все ходят. Все живут. Почему я не могу?
Я подняла руку. Медленно. Очень медленно. Пальцы коснулись его ладони, и он сжал их, потянул вверх, помогая мне сесть. Я села. Тело слушалось. Тяжело, будто к каждой конечности привязали по гире, но слушалось.
— Давай, вставай. Кофе хочешь? Апрель, наверное, уже сварил.
Я попыталась встать. Ноги коснулись пола, я оперлась на них — и поняла, что не могу. Просто не могу. Тело не держит. Ноги подкашиваются, будто ватные. Я снова опустилась на кровать. Пётр нахмурился.
— Мэри, ты чего? Ноги затекли?
Он подхватил меня под мышки, помог встать. Я висела на нём всем весом, и он это почувствовал. Его руки напряглись, удерживая меня. Я не была сонной. Не была расслабленной. Я была... тяжёлой. Свинцовой. Чужой самой себе.
— Мэри, блядь, что с тобой? Ты как мешок. Ты болеешь? Температура? — уже без улыбки, встревоженно.
Он приложил ладонь к моему лбу. Холодная. Потом заглянул в глаза — и замер. Я смотрела на него. Осмысленно. Я понимала, кто он. Я чувствовала нежность. Я даже могла бы улыбнуться, если бы нашла силы. Но сил не было. И он это увидел.
— Мэри... — медленно, очень медленно.
Я смотрела на него. В его серые глаза. В его лицо — встревоженное, напряжённое, родное. И поняла, что больше не могу молчать. Не хочу. Он должен знать. Он поймёт. Он сам такой.
— У меня биполярное расстройство, Петь. Как у тебя. Я в депрессивной фазе. Я не могу встать. Не могу ходить. Не могу жить. Я могу только лежать и смотреть в потолок. И чувствовать, что я тебя люблю. Но даже это — через силу. Через туман. Через пустоту, — тихо, медленно, с трудом выталкивая слова сквозь туман.
Он замер. Его руки, державшие меня, напряглись так, что я почувствовала, как дрожат его пальцы. Он смотрел на меня — и я видела, как в его серых глазах что-то происходит. Что-то страшное. Что-то огромное. Пазл сошёлся. Мгновенно. Без единого вопроса. Он просто понял.
— Нет. Нет, нет, нет, нет, нет... — выдохнул резко, будто его ударили под дых.
Он осторожно, очень осторожно опустил меня обратно на кровать. Укрыл одеялом, поправил подушку. Отошёл на шаг. Ещё на шаг. Его лицо менялось — я видела, как расширяются зрачки, как дёргается кадык, как побелели костяшки сжатых кулаков.
А потом его прорвало.
— БЛЯДЬ!!! БЛЯДЬ, БЛЯДЬ, БЛЯДЬ!!! ДА КАК ЖЕ ТАК?! КАК, СУКА, ТАК?! — заорал в пустоту. В потолок. В бога, в которого не верил.
Он заметался по комнате, как раненый зверь в клетке. Врезался плечом в дверной косяк — даже не заметил. Схватил со стола пепельницу, швырнул в стену подальше от кровати, туда, где осколки не могли долететь до меня. Стекло брызнуло, посыпалось на пол.
Я натянула одеяло до носика. Сжалась под ним, спряталась, как в коконе. Только глаза остались снаружи — смотреть на него. Видеть, что он здесь. Что он не ушёл.
Он повернулся ко мне — и замер. Его взгляд остановился на мне, укрытой одеялом по самый нос. И что-то в его глазах сломалось. Флешбэк накрыл его мгновенно, без предупреждения. Вера. Она тоже так делала. Натягивала одеяло до носика, когда было страшно. Когда он орал. Когда он крушил всё вокруг. Она смотрела на него вот так же — одними глазами, испуганными, но живыми. И он не уберёг её. Не смог. Не успел.
Пётр дёрнулся, будто от удара. Зажмурился. Мотнул головой — сильно, резко, вытряхивая из себя это воспоминание. Нет. Не сейчас. Сейчас Мэри. Она здесь. Она жива. Она смотрит на него. Она нужна ему. Он открыл глаза — и в них снова было только здесь и сейчас. Только она.
— Я должен был понять. Я должен был догадаться. Я же видел тебя... другой. Быстрой. Резкой. Когда ты носилась по особняку, строила пацанов, смотрела на меня так, будто весь мир у твоих ног. Когда у тебя глаза горели, и ты могла всё. Всё, Мэри. Я видел это. Я узнавал это. Я сам такой. Это... эта грёбаная гипомания, когда ты бог, когда тебе море по колено, когда ты не спишь сутками и придумываешь планы, от которых у нормальных волосы дыбом. Я видел тебя такой и думал — ну, бывает. Просто характер. Просто огонь. — уже тише, но с тем же надрывом, будто выдыхал из себя яд.
Он замолчал, сглотнул. Голос стал тише, глуше.
— А это... вот это... я не видел. Ни разу. Ты прятала это от меня. Или я просто не смотрел. Не хотел смотреть. Потому что если бы увидел — мне пришлось бы признать, что ты тоже там. В этой яме. Рядом со мной. И от этого... от этого, блядь, ещё больнее. Потому что я знаю, каково это. Знаю каждую секунду этого тумана. И ты была в нём одна. Рядом со мной — и одна.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы, которых он не стеснялся.
— Прости меня. Прости, что не понял раньше. Что видел только твой огонь и не заметил, как он погас. Прости.
Он подошёл к кровати, упал на колени рядом, но не коснулся меня. Просто смотрел. Его плечи тряслись. Он дышал рвано, со свистом, будто после драки.
Я смотрела на него сквозь туман — и чувствовала, как его боль пробивается сквозь мою пустоту. Он был здесь. Он понял. Он не бросил.
Дверь спальни приоткрылась. На пороге стоял Апрель — в одних спортивках, взъерошенный, с пакетом молока в одной руке и плиткой шоколада в другой. Он застыл, оглядывая комнату: разбитая пепельница, осколки у стены, Пётр на коленях у кровати, я — лежащая под одеялом.
— Вы чё орёте как ненормальные? — присвистнул он.
Он оглядел комнату.
— О, и енота не надо. У вас тут свой зоопарк. Я, это, молоко принёс и шоколад. Думал, может, Мэри чего надо. А вы тут, смотрю, веселитесь без меня.
Он сделал шаг вперёд, поставил молоко и шоколад на тумбочку. Потом перевёл взгляд на Петра, на его трясущиеся плечи, на его лицо, искажённое болью. Потом на меня — на мои глаза, единственное, что торчало из-под одеяла. Что-то в его лице дрогнуло, но он ещё не понял. Ещё не осознал.
— Ну... блядь. Понятно. Ладно. Я это... молоко принёс. И шоколад. Если надо будет чего — я на кухне, — неуверенно, без привычной дурашливости.
Он уже развернулся, чтобы уйти, сделал шаг к двери... и замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Снова посмотрел на Петра. На меня. На Петра. И тут до него дошло.
— ДА ВЫ ЧТО, БЛЯДЬ, СЕРЬЁЗНО?! ОБА?! ВЫ ОБА С ПОЁБАНЫМИ ШЕСТЕРЁНКАМИ?! — заорал он, срывая голос.
Он схватился за голову, заметался по комнате, чуть не врезался в стену.
— Я С НИМ ДЕСЯТЬ ЛЕТ НЯНЬКАЮСЬ!!! КЕФИР, ПЕЧЕНЬЕ, БОРЩ, КОМПОТ!!! Я ДУМАЛ, ЭТО ТОЛЬКО ОН ТАКОЙ!!! УНИКАЛЬНЫЙ, БЛЯДЬ, ЭКЗЕМПЛЯР!!! А ТЕПЕРЬ И ТЫ!!! И ТЫ ТОЖЕ!!! ДА ВЫ СГОВОРИЛИСЬ, ЧТО ЛИ?! РЕШИЛИ МЕНЯ В МОГИЛУ СВЕСТИ?! У МЕНЯ Ж СЕРДЦЕ НЕ ЖЕЛЕЗНОЕ!!! НЕ ВЫДЕРЖИТ, БЛЯДЬ!!!
Он остановился, тяжело дыша, глядя на нас обоих. Его глаза были полны тотального шока. Он смотрел на Петра — своего друга, брата, которого тащил на себе годами. И на меня — чужую, непонятную, сложную, которая вдруг стала такой же, как Пётр. И от этого в его голове всё смешалось.
— Я ж не вывезу двоих... У меня кефира не хватит... Придётся корову заводить... Представляете: особняк, братва, стволы, а в гараже — корова. Пиздец, а не ОПГ. Фраера увидят — со смеху подохнут, — уже тише, но с тем же надрывом.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей. Он подошёл к кровати, сел на пол рядом с Петром. Не на колени, просто сел, обхватив голову руками.
— Блядь... Блядь, блядь, блядь... И что теперь? Как вас обоих вытаскивать? Я ж не умею. Я только борщ умею. И шоколад. И... и всё, — глухо.
Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах — страх, боль, осознание, что теперь нас двое, и он не знает, справится ли.
— Мэри... Ты это... ты только не умирай там, ладно? Под одеялом своим. Я плов сделаю, макароны по-флотски. Блядь, это пиздец. Вы пиздец. И шоколад. И молоко вон принёс. И ещё чего хочешь принесу. Только вылезай оттуда, — тихо.
Я приспустила одеяло до плеч.
— Спасибо, Апрель.
— Ладно. Я на кухню. Плов вам сварганю. Потому что вы без меня пропадёте. Оба. Петь, ты как?
— Стабильно вроде. По крайней мере не в депрессивном.
Апрель встал, отряхнул спортивки, посмотрел на нас ещё раз. В его глазах — решимость, которая всегда была за его дурашливостью.
Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. В коридоре послышался его удаляющийся мат, потом звук шагов на лестнице, потом тишина.
Пётр сел возле меня и начал гладить по голове.
— Офигела, Мэри... Такая же как я... Такое бывает вообще?
---
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
День был тяжёлым. Я почти не двигалась. Лежала под одеялом, на боку, иногда переводила взгляд на Петра, который сидел в кресле рядом. Он не отходил. Хорошо, никто не знал, что он вернулся. Апрель сказал, что пока его не было несколько дней, им пришлось поотбиваться от чьих-то братков. Кто это был, так и не узнали.
Пётр просто сидел. Иногда брал мою руку, просто держал. Молча. Я чувствовала тепло его ладони — и это пробивалось сквозь туман. Я любила его. Даже сейчас. Даже в этой серой яме. Он был моим.
Пётр то и дело вставал, поправлял на мне одеяло — подтыкал с боков, чтобы не дуло, взбивал подушку, подкладывал её повыше, чтобы мне было удобнее смотреть в окно. Включил телевизор, нашёл какой-то старый фильм, сделал звук потише.
— Смотри, Мэри. Там смешное. Если не хочешь — не смотри. Просто пусть фоном будет.
Я кивнула. Звук — тихий, ненавязчивый — успокаивал. Как и его присутствие.
Апрель принёс борщ. Горячий, наваристый, с укропом. Поставил на тумбочку, постоял пару секунд, глядя на меня, потом на Петра.
— Борщ. Ешьте, — коротко, без обычных шуток.
И вышел. Он не знал, как себя вести. Не знал, что говорить. Но готовил. Каждый день. Разное. Потому что умел. Потому что он заботливый, даже если я ему не нравилась — ему важно было стабильное состояние Петра.
Пётр взял ложку, зачерпнул борщ.
— Я сама, — сказала я.
Я с трудом села, он сразу же помог. Взяла тарелку и ела.
— Я ничего вкуснее не пробовала, — устало сказала я.
— Умница, Мэри. Давай ещё. Ты ещё карбонару его не пробовала, — тихо сказал Пётр.
— Карбонару? Обожаю.
— Апрель. Сваргань карбонару, как будет настроение, — крикнул Пётр.
Вечером Пётр повёл меня в душ. Я не могла стоять сама, не шатаясь — он держал меня, раздевал, заводил под тёплую воду, придерживал за плечи, чтобы не упала. Взял шампунь, намылил мои волосы. Его шампунь пах мятой. Его пальцы массировали кожу головы — осторожно, нежно, непривычно для его грубых рук. Я сидела, прикрыв глаза, и чувствовала только это — его пальцы в моих волосах, тёплую воду, его дыхание рядом. Туман отступал. Совсем чуть-чуть. Но отступал. Я испытывала море чувств, похожих на океан трепета.
Потом он довёл меня до кровати, взял расчёску и начал расчёсывать мои мокрые синие волосы. Медленно, прядь за прядью, стараясь не дёргать.
— Веснушка моя, — прошептал Пётр.
Я не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Он заботился. По-настоящему. Не потому что должен. Потому что хотел.
Он отвёл меня обратно в кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Лёг рядом поверх одеяла, прижался всем телом, уткнулся носом в мои влажные волосы.
— Спи, малыш. Я здесь. Я рядом, — сказал он.
Он вздрогнул — слово было инородное, но оно вырвалось само. Прикрыл глаза. И я уснула.
---
ДЕНЬ ВТОРОЙ
На второй день Апрель принёс плов — рассыпчатый, с барбарисом, с чесночной головкой посередине.
— Настоящий. С зирой и барбарисом. Ешь давай, — сказал он.
Он поставил тарелку и сел на край кровати, чего раньше не делал. Смотрел, как я ем. Молча. Потом вдруг сказал:
— Я там ещё карбонару замутил. И селёдку под шубой. Короче, не боись, с голоду не помрёшь. Я кулинар.
Я улыбнулась.
Пётр нашёл какой-то музыкальный канал.
— Музыка. Хорошая. Слушай, — сказал он.
Он сел в кресло рядом, взял мою руку. И сидел так весь вечер. Иногда гладил мои пальцы. Иногда просто держал. Я смотрела на него — на его лицо, уставшее, но спокойное, на его тёмные кудри, на его серые глаза, которые иногда закрывались от усталости, но он не уходил. И я любила его. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем когда-либо.
---
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
На третий день Апрель принёс карбонару. Я села, более резко скинув одеяло.
— Ну, блядь, наконец-то. Я уж думал, ты там навечно под одеялом поселилась. Енотом стала. Официально. С пропиской, — сказал Апрель.
Я улыбнулась, уплетая блюдо за обе щеки.
— Научишь готовить? Я вот всё умудряюсь спалить, прикинь, даже яичницу, — слабо, но смеясь.
Апрель тепло улыбнулся и потрепал меня по голове. Он говорил без умолку, тараторил, шутил, но руку не отпускал. И я чувствовала — он здесь. Он тоже здесь. Не только Пётр. Они оба.
Вечером Пётр снова включил телевизор, нашёл какой-то концерт. Сел рядом, взял мою руку. Я смотрела на него — и чувствовала, как чувств к нему становится всё больше. Он был здесь. Он заботился. Он не бросил.
---
ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ
На четвёртый день я проснулась и была полна сил. Туман рассеялся почти полностью. Я села на кровати сама, без усилий. Пётр, дремавший в кресле рядом, тут же открыл глаза. Я знала, что это не навсегда, через неделю, месяц меня снова накроет, но сейчас я могла снова дышать полной грудью.
— Петь... — сказала я, улыбаясь.
Он смотрел на меня — и в его серых глазах было столько тепла, столько облегчения, что у меня перехватило дыхание.
— Вернулась, — выдохнул он. — Веснушка моя вернулась.
Он подхватил меня на руки, закружил по комнате. Я смеялась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце колотится где-то у моего.
— Апрель! — заорал он. — Карбонару! Много! Мэри вернулась!
Снизу донёсся грохот — кажется, Апрель уронил сковородку. А потом его голос:
— ДА ЛАДНО?! ИДУ УЖЕ! С МЕНЯ ПЛОВ!
Мы рассмеялись. Вместе. И в этот момент я поняла: я дома. Не в 90-х, не в 2026, не в какой-то временной линии. Дом — это он. И этот кудрявый псих на кухне. И эти странные, опасные, но такие верные люди вокруг. Моя семья.
---
Продолжение следует...
Краем глаза замечаю — возле дома паркуется какая-то тачка...
---
Продолжение следует...
P.S. можете представить силу Пейдж и Фиби из Зачарованных)
Бонусно дарю вам сценку из второй главы которой не было, но я её вписала. До поездки к Флоре когда она увидела вещи его бывших.
Вера смотрит на него, и в ней что-то перемыкает. Не страх. Ярость. Чистая, концентрированная.
— ИДИ ТЫ НАХУЙ СО СВОИМИ ДЕЛАМИ! — вдруг орёт она, хватая со стола тяжёлую пепельницу и запуская ему в голову. Он уворачивается, и хрусталь врезается в стену, осыпаясь дождём осколков.
— ТЫ СОВСЕМ ЕБАНУЛАСЬ?! — рычит он, но она уже не слушает. Хватает вазу и швыряет на пол. Та разлетается с оглушительным звоном.
— ЭТО ТЫ МЕНЯ ДО ЭТОГО ДОВЁЛ! — орёт она, и её голос срывается на визг. — ДОВЁЛ, УБЛЮДОК!
— Я ТЕБЯ ДОВЁЛ?! — он делает шаг к ней, и его глаза наливаются той самой чернотой. — ЭТО ТЫ МЕНЯ С УМА СВОДИШЬ! КАЖДЫМ ГРЁБАНЫМ ВЗГЛЯДОМ! КАЖДЫМ ДВИЖЕНИЕМ! ТЫ СМОТРИШЬ НА МЕНЯ, КАК НА ВРАГА, А САМА…
— ЧТО «САМА»?! — взвизгивает она, хватая со столика очередную безделушку и запуская в него. — ДОГОВАРИВАЙ, УБЛЮДОК!
— САМА ТЕЧЕШЬ ОТ ЭТОГО! — взрывается он, сгребая её в охапку. Она брыкается, царапается, но он сильнее. Швыряет её на диван и наваливается сверху, придавливая своим весом. Его руки сжимают её запястья над головой, а бёдра грубо раздвигают её ноги.
— НЕНАВИЖУ! — выплёвывает она ему в лицо, пытаясь укусить за губу.
— Я ЗНАЮ! — рычит он в ответ, впиваясь в её губы жёстким, карающим поцелуем, в котором больше ярости, чем страсти. — НО ЭТО НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ! ТЫ МОЯ СУКА!!!
Он рвёт на ней футболку.
— ДРЯНЬ! — стонет он, одной рукой расстёгивая ремень, а второй сдирая с неё джинсы. Он не ждёт. Входит резко, одним грубым, властным толчком. Она вскрикивает — не от боли, а от этой бешеной, дикой разрядки.
И стонет так, будто ей это было нужно всю её грёбаную жизнь.
Он вбивается в неё, не сдерживаясь, жёстко и глубоко. Дубовая кровать скрипит, их крики и стоны смешиваются в хаос. Это не секс. Это безумная квинтэссенция. Битва, в которой нет победителей, только двое, которые ненавидят друг друга до желания убить, разорвать и оттрахать как следует.
— КОНЧИ ДЛЯ МЕНЯ! — рычит он ей в ухо, сжимая пальцами горло. — СЕЙЧАС!
И она кончает. С диким, почти звериным криком, впиваясь зубами в его плечо до крови. Её тело содрогается в спазме. Он кончает следом, с рыком, и рушится на неё, тяжело дыша.
— Петь… Петь… Вбей мне три пальца… Я хочу, мне надо… — запинаясь, пищит она.
— Чё? — Он вперивает в неё взгляд, уперев руки по обе стороны от её головы.
Она сводит бровки домиком.
— Пиздец… — с Чеширской улыбкой произносит он. — А я-то думал, я тут насильник. А ты просто сучка, которая идеально мне подходит.
Он не церемонясь вбивает пальцы туда, где только что был член, и доводит её до оргазма ещё несколько раз. Она выгибается, по телу пробегают разряды — это её личный афродизиак.
Мысли Петра: «Ну ни хрена себе улов…»
Когда он видит, что она больше не может кончать — а оргазмов было много, — он вынимает пальцы и заставляет её облизать их.
Несколько секунд они просто лежат, окружённые осколками, пролитым вином и последствиями своего безумия.
— Охуеть, Вера… Охуеть…
Он отпускает её и встаёт, поправляя джинсы. Смотрит на неё сверху вниз, тяжело дыша.
— А теперь переоденься, — повторяет он, но уже без злобы, устало. — Шмотки в шкафу.