Вера- наёмница без страха и жалости.
Автор предупреждает: у героя биполярное расстройство с психотическими чертами. И это - часть меня самой. Его поступки не должны служить руководством в реальной жизни. В романе исследуются травма, созависимость и тёмные стороны психики. Берегите себя. 🤍
была...
Вечер. Особняк Петра Карасёва. Запах дешёвого табака, палёной водки выедает глаза. Где-то на втором этаже орёт шансон.
Дверь подвала, где держали Веру последние сутки, распахивается с ноги. Грохот, бетонная крошка. Пётр стоит на пороге. Тёмные вьющиеся локоны до подбородка обрамляют его лицо. Один глаз холодный синий, другой - болотно-зелёный. Тонкий заострённый нос, хищная улыбка, из-под которой виднеются клыки. Чёрный плащ распахнут, под ним - дорогой, но уже помятый костюм, галстук сбит набок. В руке - наполовину опорожнённый стакан коньяка. Он не пьян. Он в той стадии, когда алкоголь только разгоняет кровь, делая взгляд совсем бешеным.
Апрель, его шестёрка, маячит за спиной, скалится. Голубоглазый кудрявый блондин с вечной ухмылкой на лице. Видит Веру, прикованную наручниками к батарее, и ухмыляется ещё шире. Вера сидит на бетонном полу, её пшеничные волосы чуть ниже плеч слиплись от пота и грязи. Лицо бледное, но глаза смотрят прямо - в них нет страха.
Апрель: - Че, Карась, может, я с ней пока потолкую по понятиям? Побазарю? - он проводит большим пальцем по горлу, намекая совсем не на разговор.
Мысли Апреля: «Красивая, сука. Даже в наручниках. Жаль, что Карась не даст. Он таких сам ломает.»
Пётр, не оборачиваясь, отвешивает ему затрещину, от которой Апреля бросает на косяк двери.
- Вали отсюда, урод. И чтоб ни одна мразь сюда не совалась. Я сказал - сам разберусь.
Мысли: «Апрель, конечно, козёл, но верный. Только в такие моменты лучше не лезть. Она моя. Только моя.»
Апрель потирает ушибленное плечо, зло зыркает на Веру, но спорить не лезет. Исчезает. Лязг закрываемой двери. Щелчок замка. Тишина. Только шансон глухо доносится сверху.
Петя делает шаг вперёд. Медленно ставит стакан на верстак, заваленный каким-то ржавым инструментом. Смотрит на Веру. Долго. Взгляд тяжёлый. Он раздевает её глазами, но не с вожделением, а с той самой концентрированной ненавистью, что жжёт почище кислоты.
- Ну что, Верунь... - голос низкий, хриплый, с едва сдерживаемой яростью. - Допилась? Доборзела? - Он подходит ближе. Садится на корточки напротив. - Слышала, как братва ржёт? Предлагали мне тебя в расход пустить сразу. Типа, кончай мокрушницу, и делов-то. А я не согласился. Угадай, почему? Его тон был издевательским.
Мысли Веры: «Потому что ты хочешь насладиться. Я знаю таких, как ты. Ненависть для тебя - как наркотик.»
Он тянет руку и грубо, за подбородок, задирает её лицо вверх, заставляя смотреть ему в глаза. Расстояние между ними - сантиметров десять. Пахнет от него табаком, коньяком и опасностью.
- Потому что я хочу, сука, насладиться моментом. Ты на точках моих людей положила. Троих, хоть и козлами были ещё те. Но они мои были. Кровь за кровь. Посадила меня, сука, тоже ты. Я знаю Хорророва. Всё знаю.
- Знаешь, что мне Флора Борисовна сказала, когда узнала, что ты у меня? Она сказала: «Сын, не марайся, отдай Джину, он её в лесу закопает, и забудем». Но я не отдал. Думаешь, пожалел? А ты... ты просто кусок мяса, который посмел поднять руку на моё. - Он сплёвывает себе под ноги. Вытирая пересохшие губы от злости рукавом плаща.
Мысли Петра: «Пожалел? Нет. Просто хочу видеть, как она ломается. Хочу, чтобы она знала, что я сильнее. Что она - моя вещь.»
Он резко отпускает её лицо, встаёт и нависает всей своей тушей. Начинает расстёгивать пряжку ремня.
- Я тебя ненавижу так, что обойму выпущу тебе в башку при первой возможности, мокрушница. Как вдоволь наиграюсь с тобой, падаль. Ты для меня - позорище. Баба, которая переиграла Карася. Кривляясь прошипел Петя. Но ты и сама не лучше. Такая же мразь хладнокровная. Там, внутри, - он тычет пальцем ей в грудь, чуть выше сердца, - там тот же самый лёд, что и у меня. Поэтому я тебя и не убил сразу. Пока.
Плащ слетает с его плеч, падает на грязный пол.
- Я тебя сейчас, Верунь, так выебу, что ты сознание потеряешь, но я не остановлюсь. Будешь на этом холодном полу лежать и благодарить меня, что жива осталась, если останешься... А потом... - Он наматывает её волосы на кулак, больно запрокидывая голову. Хищно улыбается. - Потом мы поговорим про то, как ты будешь отрабатывать ту херню, что натворила. Апрель, конечно, козёл, но насчёт тебя он прав. Так что давай, не стесняйся. Покричи. Я люблю, когда бабы орут.
Рывок. Треск ткани. И его тяжёлое, злое, нетерпеливое дыхание где-то у самой шеи. От него пахнет дорогим виски и сигаретным дымом - запах, который потом будет преследовать её в кошмарах. И в желаниях.
Мысли Веры: «Терпи. Просто терпи. Он сломает тебя, если покажешь слабость. Ты сильнее. Ты всегда была сильнее.»
Он рванул на ней джинсы. Ткань треснула, открывая кожу. Она дёрнулась, но наручники не давали пошевелиться. Холод бетона под спиной, его руки везде - грубые, нетерпеливые, собственнические.
- Ты моя, - рыкнул он, входя резко.
Она закричала.
Не от страха - от боли. От того, как он вошёл. От того, какой он большой - до распирания, до спазма, до потери дыхания. Она чувствовала каждым сантиметром, как он заполняет её, растягивает, ломает.
- Кричи, Вера. Всё равно никто не услышит.
Он двигался жёстко, быстро, безжалостно. Каждый толчок отдавался в голове глухим стуком. Наручники впились в запястья до крови, но боль там была ничто по сравнению с тем, что происходило ниже.
- Блядь, - выдохнул он, почувствовав, как она сжимается вокруг него. - Какая же ты узкая. Чувствуешь? Чувствуешь меня там, внутри?
Она молчала. Смотрела в стену. Считала.
Раз. Два. Три.
- Нравится? - хрипел он. - Чувствуешь, кто тут хозяин?
Четыре. Пять. Шесть.
- Смотри на меня, - он схватил её за волосы, развернул лицом к себе. - Когда я тебя имею, смотри на меня.
Она смотрела. В его глаза, в которых плескалась та самая чернота. В её глазах - боль, ненависть, но где-то глубоко - искра. Та самая, что не давала ему её убить.
- Ты такая же, как я, - вдруг сказал он, повторив. - Тварь хладнокровная.
- Завали ебало, Карасёв, - с ненавистью выпалила она, понимая, что после этой фразы ей не жить.
Это его взбесило. Он ускорился, вбивая её в бетон с новой силой, впиваясь в волосы. Она чувствовала, как он заполняет её до самого основания, как каждый миллиметр внутри отзывается болью и чем-то ещё, чему она не хотела давать названия.
Мысли Веры: «Господи, сделай так, чтобы это кончилось. Я не выдержу. Я...» - но потом она сжала зубы и заставила себя думать о другом. О мести. О будущем. О том, как она будет убивать его. Медленно.
- Кончу в тебя, сука, - рыкнул он. - И будешь моя. Навсегда, - с каким-то животным, ненормальным наслаждением прорычал он.
— Я и так твоя, — выдохнула она от бессилия, понимая, что ей уже никуда не деться и лучше играть по его правилам.
Он замер на секунду. Посмотрел в её глаза. А потом кончил - закатывая глаза, с дрожью, сжимая её так сильно, как только мог. Она чувствовала, как он наполняет её изнутри, горячо, глубоко, до самого низа.
Он вышел. Тяжело дыша.
Петя стоял над ней, поправляя штаны. Смотрел долго, тяжело.
- Слышь, Верунь? - сказал он, закуривая. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом виски и секса. - Ты не представляешь, как глубоко ты во мне. Как больно. И как сладко.
- Готовься, мокрушница. - Он швырнул в неё бычок. Не попал.
- К чему? - хрипло спросила она.
- К следующему раунду, сучка. Отдыхай пока. Я ещё не наигрался.
Мысли Веры: «Я убью тебя, Карасёв. Клянусь. Я убью тебя.»
Звук, который издают кости Веры, когда она выворачивает кисть, чтобы выскользнуть из наручника, - мерзкий, влажный хруст. Сухожилия рвутся, связки растягиваются, но адреналин - великая вещь. Она даже не чувствует боли. Только свободу на секунду.
Петя замирает. На долю секунды. В его глазах - не удивление даже. Искренний, животный восторг. Как у коллекционера, который увидел редчайший экспонат.
- Ах ты ж, сука... - выдыхает он почти с уважением.
Мысли Пети: «Охренеть... Она сломала себе руку, лишь бы вырваться. Такая же бешеная, как я. Сука... Красиво.»
Но Вера уже не слышит. Она рванула к двери. Босая, по холодному бетону. До выхода метров пять. Пальцы уже касаются холодной ручки, когда сзади наваливается тяжесть. Не просто вес тела - бетонная плита, обёрнутая в чёрный плащ. Пётр сбивает её с ног, они вылетают в коридор, он подминает её под себя, прижимая лицом к полу.
Он тяжело дышит, но не запыхался. Он в бешенстве. И в диком, нездоровом возбуждении.
- Ах ты, мелкая падаль! - рычит он прямо в ухо, заламывая её вывихнутую руку так, что в глазах темнеет от боли. - Ты чё творишь, мокрушница? Руку себе, бля, сломала! Совсем кукухой поехала?
Он переворачивает её на спину, нависает. Видит её лицо, искажённое болью, и вдруг... почти успокаивается. Почти. Зрачки всё ещё расширены, но дыхание выравнивается.
- Куда ты бежать собралась? У меня тут, бля, особняк. Три этажа. Охрана с автоматами. Ворота кованые. Ты за порог шагнуть не успеешь, Апрель тебя на штык посадит. Он, сука, только об этом и мечтает, ходит облизывается.
Мысли Веры: «Мечтает. Пусть мечтает. Я ещё вернусь. Я ещё всем вам покажу.»
Он отпускает её руку, но не встаёт. Садится сверху, на бёдра, всей тяжестью. Плащ его, как крыло, накрывает их обоих. Достаёт пачку «Петра I», кривыми пальцами выбивает одну сигарету, прикуривает. Щелчок зажигалки гулко разносится по пустому коридору подвала.
Затягивается. Выдыхает дым ей в лицо. Щурится.
- Ладно. Считай, экзамен сдала. На хладнокровие. - Он говорит это так, будто подводит итог деловой встречи. - Ты могла скулить, просить пощады. Нет. Ты руку сломала, лишь бы на волю вырваться. Я такой подход уважаю.
Мысли Петра: «Уважаю. Правда уважаю. Таких, как она, поискать. Жаль, что враг. А может, и не жаль.»
Он тушит сигарету о стену, даже не поморщившись. Окурок отбрасывает в угол.
- Только, Верунь, есть одна херня. - Он наклоняется ниже, почти касаясь губами её виска. - Ты теперь не просто пленница. Ты теперь - моя собственность. Сломала руку - плохо. Теперь лечить дороже будет. Но с другой стороны... - Он усмехается, и от этой усмешки мороз по коже, - ...мне такие, как ты, нравятся. С характером. Скучно с овцами.
Он резко встаёт, поправляет брюки, одёргивает пиджак. Смотрит на неё сверху вниз, как на вещь.
- Вера, слушай сюда и запоминай, потому что повторять я не люблю. Сейчас я отведу тебя наверх. В комнату. Нормальную, не подвал. Там будет врач. Руку вправит, загипсует. - Он делает паузу. - Если ты, сука, дёрнешься, попытаешься сбежать или врача того грохнешь, я тебя лично, вот этими руками, удавлю. А потом найду всех, кого ты хоть раз в жизни видела, и закатаю в асфальт. Ты меня знаешь, я не шучу. Это понятно?
Протягивает руку. Широкую ладонь, в шрамах и мозолях.
- Давай. Вставай, мокрушница. И запомни ещё кое-что. - Он смотрит прямо в глаза. - В подвале, когда я на тебя полез, ты не сопротивлялась. Ты бежать пыталась. А это, Верунь, две большие разницы. Я это тоже уважаю. Так что на первый раз - прощаю. Руку тебе вылечат. А вечером... вечером я к тебе приду. И вот там уже, бля, без глупостей. И без беготни. Ясно?
Он ждёт. Рука всё ещё протянута. Сзади на лестнице слышны шаги - Апрель, почуявший неладное, спускается проверить.
Апрель (из темноты): - Шеф? Че за шум? Цела там твоя... игрушка?
Мысли Апреля: «Игрушка... Интересно, долго она проживёт? Карась таких, как она, обычно быстро ломает. А эту жалко. Красивая.»
Пётр не оборачивается. Только руку в кулак сжимает, костяшки белеют.
- Апрель, вали на хрен. Я кому сказал - не соваться! - И снова ей, спокойно и страшно: - Ну? Че молчишь? Договор дороже денег. Давай руку. Пошли хавать.
Вера сглатывает и протягивает ему руку. Смахивает слёзы с щёк и идёт за ним.
Мысли Веры: «Он просто животное. И я убью его когда-нибудь. Но сейчас придётся побыть его игрушкой...»
Он видит этот её взгляд. Когда она руку протягивает, а в глазах - ненависть, приправленная расчётом. «Убью когда-нибудь». Он это читает лучше, чем расклад Таро. Уголок его рта дёргается в усмешке - невесёлой, злой, но с той самой искрой, что заставляет его кровь быстрее бежать по жилам.
- Умница, - цедит он сквозь зубы, сжимая её здоровую руку. Ладонь у него горячая, сухая, мозолистая. Тянет вверх рывком, ставит на ноги. - Слёзы вытри. При братве чтобы я этого не видел. Ты для них - или железная леди, или шлюха, которую я имею. Третьего не дано. Сама выбирай, какая роль ближе.
Мысли Петра: «Она выберет железную леди. Я знаю. Такие, как она, не выбирают быть шлюхами.»
---
Врач и новые правила
Врач проходит к Вере и вправляет ей руку. В это время в её голове роятся мысли.
Мысли Веры: «Что мне делать? Сбежать отсюда точно не получится. Соблазнить его и подкупить его братву? Бля, как вариант. Может, Лёве пригрозить, что я всё знаю про него, и заказать Петра. А может, перерезать ему глотку, пока он мирно спит. Я же всё-таки профессиональная наёмница, чёрт тебя дери.»
Пока врач колдует над её рукой - вправляет, фиксирует, накладывает гипс - она сидит с каменным лицом. Только желваки играют, да на лбу испарина выступает. Больно, сука, больно. Но она молчит. Помнит, что сказал Карась: «Пикнешь - при всех унижать буду».
Врач - мужик лет пятидесяти, лысоватый, в очках с толстыми линзами, руки дрожат. Видно, что боится. Такие обычно лечат бандитов в подпольных клиниках или на дому, получают хорошие деньги за молчание и трясутся при каждом шорохе.
Мысли врача: «Господи, выжить бы сегодня. Карась если что не так - закопает. А эта девка... Волчий взгляд. Такая сама кого хочешь закопает.»
- Всё... всё готово, Пётр Иванович, - заикаясь, бормочет он, заканчивая бинтовать. - Две недели минимум, потом на контрольный снимок. И обезболивающее принимать регулярно, я выпишу...
Пётр стоит в дверях, скрестив руки на груди, наблюдает. Как кот за мышкой. Взгляд тяжёлый, изучающий. Он видит её глаза, видит, как она анализирует, просчитывает. И это его заводит ещё больше.
- Свободен, - кидает он врачу, не глядя. - Деньги Купол отдаст. И чтоб молчок, как в танке. Ты меня знаешь.
Мысли Пети: «Врач - ссыкло, но молчать будет. А она... Интересно, что она задумала? Вижу, что план уже в голове. Ну давай, Верунь, поиграем.»
Врач пулей вылетает из комнаты. Тишина. Пётр подходит, садится рядом на диван, почти вплотную. Тянется к её лицу, большим пальцем проводит по скуле, стирая несуществующую грязь. Или, может, слезу, которую она так и не позволила себе проронить.
- Молодец, - тихо говорит он. - Не пикнула. Я ценю таких.
Он берёт с журнального столика начатую бутылку коньяка, наливает в пузатый бокал на треть. Протягивает ей.
- Пей. Боль снимет. Или для храбрости. Или просто так. Мне похер.
Сам откровенно пялится на неё, раздевая глазами. И не только глазами - всем своим существом. Вера чувствует это кожей. Его желание - тяжёлое, липкое, неконтролируемое.
Мысли Веры: «Пьёт он. Хочет напоить, чтобы я расслабилась. Не дождёшься.»
В этот момент в комнату без стука влетает Апрель. Взъерошенный, глаза горят.
- Карась! Там это... - Он видит их рядом, его перекашивает, но он сдерживается. - Джин объявился. На нейтралке стоит, базар есть. Говорит, от Флоры Борисовны. Про твою пленницу, бля, разговор будет.
Пётр медленно переводит взгляд на Апреля. Лицо каменеет. Маска бандита снова на месте.
- Чего? - голос низкий, опасный. - Джин? Сам припёрся? На хрен ему сдалась моя игрушка?
- Говорит, Флора Борисовна велела передать, что это... - Апрель мнётся, - что это её добыча тоже. Что Иван, мол, её муж был, хоть и бывший, и она имеет право... ну, типа, участвовать в разборках.
Пётр встаёт так резко, что диван скрипит. Глаза наливаются кровью. Кулаки сжимаются. Кажется, ещё секунда - и он разнесёт здесь всё к чертям собачьим.
- Ах ты ж, сука... - рычит он, но не на Апреля, а куда-то в пустоту. - Флора решила, что она тут главная? У меня в доме? Моими пленниками будет распоряжаться?
Мысли Петра: «Мать... Вечно лезет, вечно хочет всё под себя подмять. Но Веру я не отдам. Никому. Даже ей.»
Он резко оборачивается к Вере. Схватив за здоровую руку, рывком поднимает с дивана. Притягивает к себе так, что она чувствует его дыхание на губах.
- Слышала, Верунь? Моя мамаша тебя уже поделить хочет. Джина прислала, шкафа своего. - Он криво усмехается. - А я не делюсь. Поняла? Ни с кем. Тем более с такими, как ты.
Он выпускает её, но остаётся рядом.
- Апрель. Веди его в кабинет. Я ща подойду. - И когда Апрель исчезает, снова к ней: - А ты пойдёшь со мной. Посидишь тихо в углу, послушаешь. Посмотрим, что Джин скажет. И заодно, - он наклоняется к её уху, горячий шёпот обжигает кожу, - заодно посмотрим, как ты реагировать будешь. На своих... или на чужих. Ты же знаешь Джина? Флорина правая рука. Он тоже тебя, небось, трахнуть мечтает. Только я первый, Верунь. Я первый.
---
Джин и предложение Флоры Борисовны
Он берёт Веру за здоровую руку и тащит за собой. Они выходят из комнаты, где врач накладывал гипс, и Вера впервые видит особняк не сквозь решётку подвала, а изнутри.
Вниз вела массивная лестница из красного дерева. Ступени были широкими, чуть скруглёнными по краям - ступать босыми ногами оказалось неожиданно приятно. Дерево хранило тепло, отполированное до мягкого, почти бархатного блеска. В глубоких вишнёвых волокнах играл свет от хрустальных бра, развешанных вдоль спуска. Перила - чугунное литьё с позолотой, завитки в виде виноградной лозы, холодные и чужие под пальцами.
Внизу, на тёмном паркете, Вера замедлила шаг. Пол здесь был выложен «ёлочкой» - цвет почти чёрный, морёный дуб, впитавший в себя тонны лака и времени. Он глухо поглощал звук шагов, делая огромное пространство ещё более вязким и безмолвным.
Гостиная оказалась огромной. Белой. Ослепительно, стерильно, вызывающе белой. Мрамор на стенах, мрамор на колоннах - прожилки серого и бледно-розового разбегались, как трещины на замёрзшем озере. Карнизы под высоким потолком были покрыты лепниной и золотом. Настоящим сусальным, не краской. Оно тускло мерцало, подсвечивая гроздья винограда и морды хищников.
Повсюду - тигры. Бронзовые тигры на каминной полке скалили пасти в беззвучном рыке. Мраморный тигр в полный рост стоял у входа в коридор, положив тяжёлую лапу на позолоченный шар. Даже ножки журнального столика были выточены в виде тигриных лап с выпущенными когтями.
Слева, за стеклянной стеной от пола до потолка, прямо внутри дома, мерцал бассейн. Бирюзовая гладь подсвечивалась снизу, и блики воды дрожали на белом мраморном потолке, заставляя неподвижных тигров казаться живыми. Пахло хлоркой, сыростью и чем-то сладким - цветами. За бассейном, через ещё одну стеклянную стену, виднелся сад. Розы, пионы, белые кусты. Ухоженные, подстриженные, живые.
Вера стояла на тёмном паркете, чувствуя, как холод от мраморных стен пробирается под кожу, а ноги всё ещё помнят тепло красного дерева. Она перевела взгляд с золотого тигра на воду, потом на цветущий сад за стеклом, потом на свою загипсованную руку.
«Ебаный романтик, бля», - подумала она, и в этой мысли не было ни восхищения, ни страха. Только усталая, горькая констатация факта.
Петя, не оборачиваясь, продолжал тащить её за собой - мимо бассейна, мимо тигров, к лестнице на второй этаж, к тяжёлой дубовой двери.
Вся роскошь внутри особняка подчёркивала кто он и какую власть имеет в городе.
Внутри - прокуренное помещение с огромным столом, кожаными креслами, баром. У окна стоит Джин. Натурально шкаф - метр девяносто, плечи - косая сажень, длинные патлы до плеч, на лице шрам через всю скулу. Одет в кожаную куртку, под ней тельник. Увидев Веру, он прищуривается, и в глазах мелькает что-то похожее на интерес.
Мысли Джина: «Ого... Вот это баба. Красивая, даже в гипсе. Неудивительно, что Карась её не убил. Я бы тоже такую не убил. Сначала бы попользовался.»
Джин переводит взгляд на Петра.
- Здорово, Карась. - Голос низкий, прокуренный. - Флора Борисовна привет передавала. И просила сказать... - Он смотрит на Веру, облизывает губы. - Просила сказать, что она хочет эту суку видеть. Лично. Живую или мёртвую - не уточняла. Но хочет. Ответ надо по понятиям держать перед роднёй.
Пётр слушает, молчит. Только пальцы по столу барабанят.
- Слышь, Джин, - наконец произносит он, - ты Флоре Борисовне передай: моя добыча. Я её брал, я её и судить буду. А если ей так приспичило, пусть сама приезжает. Посмотрим, как у неё язык повернётся у меня из-под носа бабу уводить. После того как эта сука рыжая часть бизнеса у меня отжала и поднялась.
Джин усмехается.
- Карась, ты чё, втюрился, что ли? На хрена она тебе сдалась? У тебя баб - пруд пруди. А тут - мокрушница. Флора Борисовна сказала: отдай. Или проблемы будут.
- Проблемы? - Пётр встаёт, подходит к Джину вплотную. Они почти одного роста, но Карась злее, бешеннее. - Ты мне, бля, угрожаешь? В моём доме? Ты вообще берега не попутал, шкаф патлатый?
Джин не отступает. Смотрят друг на друга, как два кобеля перед дракой.
И тут Джин смотрит на Веру. Прямо в глаза. И говорит, медленно, с расстановкой:
- Слышь, девка. А хочешь, я тебя прямо сейчас отсюда заберу? Петя, он, конечно, зверь, но я тоже не пальцем деланный. У Флоры Борисовны, знаешь, как хорошо? Тепло, сытно, никто насиловать не будет, если сама не захочешь. - Он скалится. - Работа есть. Крыша над головой. И Джин всегда защитит. В отличие от этого психа.
Мысли Веры: «Джин... Он тоже хочет меня использовать. Все вы одинаковые. Только Карась хотя бы честен в своей жестокости.»
Пётр взрывается. Хватает Джина за грудки, припечатывает к стене.
- Завали ебало, падла! Она моя! Ты понял, нет? Моя! И если ты, сука, ещё раз на неё посмотришь вот так, я тебе глаза вырву и в задницу засуну! Вали отсюда, пока цел!
Джин не сопротивляется. Только ухмыляется, глядя поверх плеча Петра на Веру.
- Подумай, девочка. - И выскальзывает из захвата, поправляет куртку. - Я позвоню, Карась. Флора Борисовна так не оставит. Ты ж знаешь маму.
Он уходит. Дверь захлопывается. Петя стоит, тяжело дышит, спиной к Вере. Потом резко разворачивается, подлетает, хватает за плечи, трясёт.
- Чего он тебе говорил? Чего смотрела на него так? - В глазах бешенство, смешанное с чем-то ещё. Ревность? - Ты моя, Вера! Запомни! Если попробуешь с ним или с кем-то ещё - я тебя сам убью. Медленно. С наслаждением. Но сначала...
Он толкает её в кожаное кресло, нависает сверху, упираясь руками в подлокотники.
- Но сначала я сделаю так, что ты забудешь, как дышать без меня. Поняла? - Голос срывается на хрип. - Я ненавижу тебя так, что готов убить. И хочу так, что готов сдохнуть. И это, бля, самое поганое, что со мной было в жизни.
Мысли Пети: «Что она со мной делает? Я никогда так никого не хотел. И никогда так не ненавидел. Она - моё проклятие.»
Он медлит. Смотрит в глаза. Его лицо в сантиметре от её. Внутри у него всё кипит, рвётся наружу. Но он держит. Пока. Ещё секунду.
- Что молчишь? Скажи что-нибудь. Скажи, что ненавидишь. Что убьёшь. Что хочешь сбежать к Джину. Скажи хоть что-то, сука! - почти кричит он. - Дай мне повод! Дай мне повод сорваться!
Вера смотрит на него. Судя по словам Джина, не лучшая идея смываться с ним - слишком жадно смотрит на неё.
- С тобой останусь, Петь... - отстранённо говорит она.
Мысли Веры: «Выбора нет. Джин не лучше. А Карась... с ним хотя бы понятно, чего ждать.»
Пётр смотрит на неё. На эту девушку, которая только что сказала, что останется с ним. Внутри что-то щёлкает. Не нежность - нет. Но что-то другое. Интерес? Уважение?
- Умница, - выдыхает он. - Пошли отсюда.
Он берёт её за руку и уводит из кабинета, оставляя Джина и его угрозы позади.
Огромные чёрные шторы с ламбрикенами плотно закрывали окна, отсекая не только свет, но и звуки с улицы. Тяжёлый бархат собирал пыль годами, но карниз над ними покрывал ровный слой - туда он не дотягивался никогда. Не потому что не мог. Просто в те недели, когда волна схлынула и он лежал пластом на шёлке, глядя в потолок, ему было плевать на пыль.
Напротив большой дубовой кровати с чёрными шёлковыми простынями стояло массивное трюмо красного дерева. Зеркало в резной раме смотрело прямо на постель - Вера поймала в нём своё отражение и тут же отвела взгляд. Не хотелось видеть себя здесь. Не в этой комнате.
Пол был из старого, дорогого мастичного паркета. Он глухо поскрипывал в такт шагам, но у самой кровати - Вера заметила сразу - дерево блестело иначе. Отполированное до зеркального сияния. Будто кто-то часами тёр его на коленях.
С потолка свисала многоярусная хрустальная люстра, похожая на застывший ледяной водопад. Подвесок было много - Вера машинально начала считать, но сбилась после второй сотни. Одной не хватало. Пустое крепление зияло чёрной дырой среди хрусталя. Кто-то разбил её специально. Об стену, судя по едва заметной выбоине на мраморе у окна.
На стенах висело оружие.
АКСУ с потёртым цевьём. «Глок», инкрустированный безвкусными стразами - трофей, явно взятый не за красоту. Охотничий обрез. И ПМ, вывешенный на леске в распиленном наискосок бильярдном шаре «восьмёрка». Магазин был вставлен криво, намеренно не до конца - Вера сразу поняла, что это проверка. Ловушка для дураков. Настоящие патроны спали где-то в другом месте. Картина с белыми тиграми, огромная и чёрная река а позади Бело голубой лес. Обычно за такими картинами сейфы. Но Вера не рискнула проверять.
Над изголовьем кровати, на самом видном месте, покоилась СВД. Не новодел, а старая, с потёртым прикладом и сизым налётом на стволе - рабочая лошадка, прошедшая не одну разборку. Оптика была намертво прикручена, резиновый наглазник почернел от времени. Вера почему-то была уверена: он снимает её со стены и смотрит в прицел по ночам. На что - думать не хотелось.
Справа от трюмо, в тени портьеры, темнела кованая дверь в гардеробную. Обычный гость решил бы, что там висят костюмы. Но Вера заметила, как Пётр машинально загородил её собой, когда она скользнула взглядом в ту сторону. Слишком быстро. Слишком нарочито.
Она не знала про кольцо, вбитое в бетон за рядом плечиков. Не знала про ржавчину и старую кровь на металле. Но холодок, пробежавший по позвоночнику, подсказал: за этой дверью не было ничего хорошего.
Чёрный шёлк простыней блестел в полумраке. У изголовья, на тумбе из того же дуба, что и кровать, лежала пепельница из снаряда от «Града», набитая окурками «Парламента». Рядом - пустая турка из начищенной меди, пачка молотого кофе с итальянской маркировкой. Запах горечи и дорогого эспрессо въелся в подушки намертво. Страшно подумать сколько ИХ здесь было..
Вера стояла посреди комнаты, босая, в разорванной одежде, с загипсованной рукой. Зеркало трюмо отражало её - маленькую, светлую, чужую среди всего этого чёрного, хрустального, оружейного великолепия.
Петя закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
---
Продолжение следует...
Дорогие читатели. Меня спрашивают, откуда в моих романах столько боли. Оттуда же, откуда и моя любовь. Я живу с биполярным расстройством 2 типа. Я проходила через абьюзивные отношения, через насилие от любимого человека от которого была созависимость и аддикция, через потери. Я не придумываю - я вспоминаю. И перерабатываю в текст. Если вам тяжело читать - вы можете остановиться. Но знайте: каждая моя строка - это крик человека, который выжил. И продолжает жить
.
Эта книга - не фантазия. Это реконструкция. Три года моей жизни превратились в этот сюжет. Что именно стоит за главами - в ТГК. Заходи, если хочешь знать слишком откровенную правду».
Тгк: Там где мерцает свет (там вы можете узнать о выходе новых глав, так-же я веду канал от имени Леры.)
Ориджинал выходит в этом же профиле. Но там не Петя а рыжий с разноцветными глазами Макс