Обреченные на расставание

POV Холли

В какой-то момент я просто поняла: так больше нельзя.

Нельзя просыпаться с мыслью о Лукасе и засыпать с ней же. Нельзя каждый день убеждать себя, что молчание — это лечение, когда внутри всё только сильнее воспаляется. Нельзя делать вид, что поцелуя не было, что разговор не висит между нами тяжёлым, недосказанным грузом.

Мне нужно было поговорить с ним, как сделал бы взрослый человек, который когда-то был для него близким. Который имеет право высказать всё, что копилось годами, а не только последними неделями.

Я сидела на краю дивана, с поджатыми ногами, с телефоном в руках, и смотрела на экран так, будто он мог укусить меня в любой момент. Пальцы слегка дрожали.

Напиши. Просто напиши.

Я глубоко вдохнула и начала печатать, стирая слова по несколько раз:

«Привет. Нам нужно поговорить. Приезжай по адресу…»

Я добавила адрес своей квартиры и замерла. Сердце выпрыгивало из груди, ладони вспотели, а в голове мелькнула трусливая, жалкая мысль: пожалуйста, только не соглашайся. Я сама не понимала, как можно одновременно хотеть этого разговора и бояться его так, будто он способен разрушить всё окончательно.

Я нажала «отправить».

Телефон будто стал тяжелее, словно кирпич. Я положила его рядом с собой и сразу же пожалела, что не швырнула в другой конец комнаты.

Минуты тянулись мучительно долго. Я ходила из комнаты в комнату, поправляла подушки, открывала и закрывала окна, переоделась из домашней одежды во что-то более собранное — и тут же снова переоделась обратно, злясь на себя за эту глупую попытку выглядеть лучше. Перед кем? Перед человеком, который разбил мне сердце?

Телефон завибрировал. Я вздрогнула так резко, что чуть не выронила его из рук.

«Хорошо»

Всего одно короткое слово.

Я уставилась на экран, чувствуя, как внутри всё обрывается. Вот и всё. Пути назад нет. Я сама это начала. Сама позвала его в своё пространство — туда, где каждый уголок пропитан моей жизнью без него, и одновременно с ним в голове.

Я надеялась, что он не приедет. Надеясь и в то же время ругая себя за эту надежду.

Тревога накатывала волнами. Мне казалось, что в квартире стало тесно, что стены с каждой секундой сужались и давили на меня со всех сторон. Я представляла, как он поднимается по лестнице, как звонит в дверь, как стоит на пороге — и каждый раз сердце сжималось так, будто я снова была той девчонкой, которая когда-то ждала его шагов под окнами.

Я не знала, что скажу первым. Не знала, хватит ли мне сил не сорваться, не заплакать, не поцеловать его снова. Я боялась себя не меньше, чем его.

Но одно я знала точно: если я не скажу ему всё сейчас, если не посмотрю ему в глаза и не выговорю эту боль, я так и останусь застрявшей между прошлым и настоящим, между Итаном и Лукасом, между той, кем я была, и той, кем пытаюсь стать.

Я села на диван, сжала ладони до побелевших костяшек и уставилась на дверь. Он должен был прийти, а я — выдержать.

Лукас приехал ровно тогда, когда я уже начала убеждать себя, что он не приедет. После звонка в дверь я открыла далеко не сразу. Сначала пыталась успокоить свое неровное дыхание и дрожь в руках.

Он стоял на пороге. Завидев меня, коротко улыбнулся.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила я и отступила, пропуская его внутрь.

Он разулся, снял темную куртку. Я кусала губы, не зная, куда себя деть. Необычно видеть его в своей квартире... В комнате было тепло, пахло чистым бельём и сладостями — я утром зажигала свечу с ароматом ванили, а потом забыла потушить. Так что она горела до сих пор. Лукас огляделся, словно пытался запомнить детали, но не позволял себе задерживаться взглядом на чем-либо дольше пары секунд.

— У тебя уютно, — признался он. — Очень… Сразу видно, что здесь живёшь ты.

— Это комплимент или диагноз? — тихо усмехнулась я.

Он тоже улыбнулся, и напряжение между нами чуть ослабло.

Мы одновременно сели на край кровати, оставив между собой небольшое расстояние. Матрас слегка прогнулся, и я вдруг остро осознала, как странно это выглядит со стороны: мы сидим рядом, как старые знакомые, обсуждающие погоду, хотя внутри у обоих — целая буря. Хотя может Лукас абсолютно спокоен...

Несколько секунд мы молчали, и я первой решила нарушить эту паузу, потому что тишина начинала душить.

— Ну… — я пожала плечами. — Раз уж мы решили говорить спокойно, давай начнём с самого простого. Чем вообще занимаешься, где работаешь?

— В баре. Иногда мне кажется, что я там прописался. Бармен, немного психолог, немного жилетка для пьяных исповедей.

— Ты всегда был хорош в этом, — сказала я, не подумав, и тут же прикусила язык.

Лукас посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты тоже не отставала, если честно. Просто у тебя это выходило… мягче. Я обычно просто наливаю ещё.

— Значит, ничего не изменилось, — я улыбнулась. — Всё так же спасаешь людей алкоголем.

— Кто-то же должен, — он усмехнулся. — А ты? Бутик, да?

— Да, — я кивнула. — Одежда, ткани, примерочные, бесконечные «А у вас есть такой же свитер, но не такой?». Иногда я чувствую себя участником квеста.

— Звучит героически, — сказал он с серьёзным видом. — Особенно примерочные. Это почти поле боя.

— Не представляешь, сколько раз я выходила оттуда с мыслью, что заслуживаю медаль за терпение, — я тихо рассмеялась.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в его взгляде мелькнуло что-то необычное.

— Ты смеёшься так же, как раньше, — заметил он.

— А ты всё ещё подмечаешь такие вещи, — ответила я, отводя взгляд.

Мы говорили дальше. О том, как у него иногда меняются смены, как поздно закрывается бар, как он ненавидит мыть стаканы, но любит момент, когда в зале становится меньше народу. Я рассказала, как иногда задерживаюсь на работе, как люблю утренние часы в бутике, когда ещё нет клиентов, и можно просто раскладывать вещи под музыку.

— Какие планы? — спросил он, слегка наклонив голову. — Кроме спасения человечества через сервис и моду.

— Пока никаких глобальных, — честно сказала я. — Хочу немного стабильности. Без резких поворотов. А ты?

Он хмыкнул.

— Я собирался сказать что-нибудь пафосное, но, наверное, нет. Работа, кое-какие личные дела… и попытки разобраться в себе.

— Звучит подозрительно взросло, — я посмотрела на него с лёгкой иронией.

— Не поверишь, — он улыбнулся. — Иногда я тоже пугаюсь.

Мы оба тихо рассмеялись. На мгновение мне показалось, что между нами нет этих трёх лет, нет боли, нет всего того, что мы ещё не сказали.

Но я знала: этот разговор — только начало. И спокойствие, в котором мы сейчас сидим рядом на краю моей кровати, слишком хрупкое, чтобы верить в него безоговорочно.

Я смотрела на его руки — знакомые до каждой вены, до каждого шрама, — и всё равно решилась задать вопрос, который давно зудел где-то внутри.

— Вы с Николасом ведь… дружите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Лукас недолго помолчал. Затем медленно выдохнул, словно собирая мысли в кучку, а потом кивнул:

— Да, мы общаемся.

Я почувствовала, как внутри меня сопротивлялся каждый нерв, и всё же сказала то, что давно хотела:

— Я думала, он не захочет продолжать с тобой дружить после того, как ты… — я запнулась, подбирая слова, и всё-таки продолжила, — Даже не приехал к нему, когда он словил передоз. Когда мы с Итаном вытаскивали его.

Эта фраза повисла между нами. Лукас опустил взгляд в пол, его челюсть напряглась, а плечи будто слегка осели.

— Ты права. Он не хотел этого. И я бы на его месте тоже не хотел.

Я молчала, давая ему возможность продолжить, и он заговорил дальше, уже медленнее, словно каждое слово приходилось вытаскивать изнутри.

— После этого он со мной почти не разговаривал. Да и я… я тогда был в таком состоянии, что не сумел ни объясниться, ни извиниться. А потом Итан решил оборвать с прошлым все связи. Со мной, с Николасом — вообще со всеми, кто напоминал ему о том периоде. И как-то так вышло, что мы с Ником снова… сошлись.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Снова?

— Да, — он криво усмехнулся. — Это он помог мне. Буквально запихнул меня в рехаб. Я сопротивлялся, орал, что у меня всё под контролем, что я справлюсь сам. А он просто молча привёз меня туда и сказал: «Или ты ложишься сейчас, или я больше не хочу тебя знать, и ты будешь гнить в полном одиночестве».

Лукас поднял на меня глаза, и в них было что-то очень уязвимое:

— И знаешь, что самое ироничное? Он сам лёг туда же. Хотя вполне мог обойтись без этого. Просто сказал, что не хочет оставлять меня одного в этом аду.

Мне стало тяжело дышать. Я вспомнила Николаса — измотанного, злого, живого только благодаря тому, что тогда мы с Итаном не отвернулись.

— Он… — я сглотнула, — Он говорил что-нибудь про меня?

Лукас кивнул:

— Постоянно благодарил тебя. За то, что ты была рядом, когда меня не было. За то, что не дала ему умереть. Он не говорил это тебе напрямую, но я слышал это раз за разом.

В груди что-то тепло отозвалось, и я опустила взгляд, чтобы он не заметил, как мне стало трудно сдерживать эмоции.

— А сейчас? — спросила я тише. — Вы близки?

Он покачал головой:

— Нет. Сейчас мы общаемся и видимся крайне редко. У каждого своя жизнь. Работа, какие-то свои демоны, свои попытки держаться на плаву. Мы не враги, но и не те безумные идиоты, какими были раньше.

Я усмехнулась сквозь напряжение.

— Звучит почти… здорово.

— Почти, — согласился он и посмотрел на меня. — А ты? Ты всё ещё общаешься с ним?

— Нет, но мне хотелось бы. Я скучаю по нему и его идиотским шуткам. Но... наверное, это будет не совсем честно по отношению к Итану. Я решила поддержать его в том, что с прошлым иногда стоит прощаться.

Разговор перешёл сам собой в то направление, к которому я шла. Но, как только я хотела начать говорить все, что так хотела, Лукас перебил меня.

— А Эмили? — спрашивает он, глядя не прямо на меня, а куда-то чуть в сторону, словно заранее готовясь к любому ответу.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно тянет, будто старый шрам ноет на погоду.

— Мы… всё так же не общаемся, — отвечаю честно. — Иногда я думаю о том, чтобы написать ей. Прямо набираю текст, стираю, снова набираю. А потом понимаю, что не знаю, с чего начать и… зачем. Слишком много всего осталось между нами. И слишком много молчания.

Лукас кивает медленно, без осуждения, будто это было ожидаемо.

— С отцом у вас как? — продолжает он после паузы.

Я усмехаюсь уголком губ, в этой улыбке нет радости.

— Лучше, чем было. Я его разблокировала, мы иногда переписываемся, видимся, когда я приезжаю домой. Он пишет чаще, чем раньше. Я отвечаю… но сама первая не пишу никогда, — я пожимаю плечами. — У меня нет желания поддерживать контакт.

Лукас смотрит на меня внимательнее, и я чувствую этот взгляд кожей.

— А мама?

Вот тут я улыбаюсь по-настоящему, без малейшего напряжения.

— С мамой всё хорошо, — говорю я и сама удивляюсь, как легко это звучит. — Мы часто созваниваемся. Она всё та же: заботливая, тревожная, немного навязчивая, но… с ней мне хорошо.

Он слегка улыбается в ответ, и на секунду между нами возникает что-то такое, словно мы снова обсуждаем обычную жизнь, а не сидим на краю пропасти.

Проходит ещё несколько секунд тишины. Лукас выпрямляется, переплетает пальцы, словно наконец решаясь задать главный вопрос, ради которого всё это и было:

— Так о чём нам нужно поговорить?

Я делаю глубокий вдох, настолько медленный, что в груди начинает немного щипать, будто я слишком долго держала воздух внутри. Сердце глухо, тяжело колотится, как перед прыжком в холодную воду, и я понимаю: если сейчас не скажу всё, то потом уже не смогу.

Я поднимаю взгляд на Лукаса и начинаю говорить, не давая себе возможности остановиться:

— Три года назад всё закончилось так, что у меня внутри будто что-то выжгли, — говорю я спокойно, но чувствую, как каждое слово проходит через меня, царапая изнутри. — Не красиво, не достойно, не «по-взрослому». Просто в один момент я осталась одна с ощущением, что всё, что было между нами, вдруг обесценилось. Мне было больно не только из-за расставания. Мне было больно из-за того, что я долго не могла понять, где в этой истории была ложь и где была правда.

Я делаю короткую паузу, сглатываю:

— Я тогда не справлялась, Лукас. Совсем. Я улыбалась, что-то делала, но внутри меня была пустота, в которой постоянно звучал один и тот же вопрос: «Почему?» И знаешь, кто был рядом? Не ты. Итан. Это он нашёл мне психолога, когда я уже не могла нормально спать. Это он сидел со мной в ночи, когда меня накрывало так, что я не могла дышать. Психолог научила меня не убегать от боли, а проживать её. Она сказала мне тогда одну вещь, которую я до сих пор помню: «Если боль возвращается — значит, ты её не проигнорировала, а позволила себе быть живым человеком». И я была живой, Лукас. Было тяжело, но я шла дальше.

Я чувствую, как голос становится твёрже.

— Мы с Итаном не сразу начали встречаться. Он не был «заменой», как многие любят думать. Он терпеливый, надёжный, добрый. Он любит меня так, что мне не нужно догадываться или сомневаться в этом. И в какой-то момент я подумала, что, возможно, именно так и выглядит здоровая любовь.

Я опускаю глаза на свои руки, сцепленные на коленях.

— И вот появляешься ты. Просто появляешься, и вся эта выстроенная мной идиллия внутри рушится. Ты ничего не делаешь нарочно, но я снова ловлю себя на том, что думаю о тебе. Что анализирую твои взгляды, твои слова, твои паузы. Что мне снова хочется понять тебя, оправдать, почувствовать. Ты снова занимаешь всю мою голову, Лукас, и это пугает меня больше всего.

Я поднимаю на него взгляд.

— Так дальше нельзя. Я не могу жить между «тогда» и «сейчас». Поцелуй… — я на секунду закрываю глаза, — Поцелуй был ошибкой. Не потому, что он ничего не значил, а именно потому, что значил слишком много на фоне всего остального. Это был всплеск эмоций, слабость, момент, когда я не удержалась. Но я не хочу продолжать так жить.

Я выдыхаю, будто сбрасывая с себя груз.

— Я сказала всё это не для того, чтобы тебя ранить. И не для того, чтобы услышать что-то в ответ. Мне важно было выговориться. Поставить точку. Хотя бы попытаться.

Я делаю глубокий вдох, будто пытаясь заполнить лёгкие воздухом и успокоить дрожь в голосе. Время будто растянулось, когда Лукас тихо смотрит на меня, не говоря ничего, лишь слегка сдвигая брови. Его глаза — такие знакомые и тревожно настороженные — заставляют моё сердце биться быстрее, но в груди поселился холод.

И вдруг он спрашивает с болью в голосе:

— Ты любишь его?

Внутри всё замирает. Я знаю, о ком он спрашивает, но это слово будто высвечивает всё, что я пыталась спрятать. Я медленно подбираю слова, стараясь не запинаться:

— Люблю. Но… по-другому.

Он закрывает глаза, и в этом движении я вижу его внутреннюю борьбу.

— Значит, шанс у меня всё ещё есть, — тихо произносит он, и я ощущаю всю тяжесть этих слов, даже если он не говорит прямо, что хочет быть со мной.

Я отстраняюсь чуть дальше, вжимаясь в край кровати, стараясь удержать слёзы. Слова вырываются, полные просьбы и тревоги:

— Всё! Лукас… у тебя есть девушка, и я прошу, не делай ей больно, как ты сделал когда-то мне. А у меня есть Итан, и я не могу причинять ему боль. Прошу… давай забудем друг друга.

Я говорю это тихо, с лёгкой дрожью в голосе, стараясь уловить равновесие между убеждением и страхом — страхом, что он может не согласиться, что между нами снова разгорится что-то, чего мы оба не сможем контролировать.

Секунды тянутся, наполненные напряжением и молчанием. Я чувствую, как сердце колотится, грудь сжимается, и только дыхание напоминает, что я всё ещё здесь, в настоящем, а не в прошлом.

Лукас медленно придвигается ближе, и я чувствую, как пространство между нами сжимается. Его голос тихий, но уверенный:

— Можно последнюю просьбу перед тем, как я встану и уйду?

Я не сразу реагирую, лишь неуверенно киваю, ощущая, как сердце застучало быстрее. Его глаза смотрят прямо в мои, и я понимаю, что он хочет чего-то большего, чем просто слова.

— Я хочу поцеловать тебя и запомнить это навсегда, — произносит он, и в его голосе звучит тяжесть всего, что он чувствует.

Я горько усмехаюсь:

— Как же ты тогда собрался забывать меня?

Лукас слегка наклоняется ближе, едва касаясь моих губ своими, и тихо отвечает:

— Это ты хочешь забыть меня, но не я тебя.

И в этот момент он целует меня. Я ощущаю, что в этом поцелуе — вся его боль, вся его нежность, вся та любовь, которую он пытался скрывать все эти годы. Всё, что не было сказано словами, теперь говорит язык его губ, дыхания, прикосновений, оставляя меня ошеломлённой и одновременно горько-счастливой.

Поцелуй закончился так быстро, как будто время само решило не давать нам ни секунды больше. Мы утыкаемся лбами, и на мгновение мир замирает, остаются только дыхание и учащённое сердцебиение. Лукас тянется снова, но я отстраняюсь. Голос дрожит, жалобный и одновременно решительный:

— Прошу, Лукас… уйди. И забудь, где я работаю и живу.

Он замолкает, как будто хочет что-то добавить, но мои глаза встречаются с его, и я повторяю чуть мягче, но с отчаянной твердостью:

— Просто уходи.

Он кивает, медленно отводя взгляд, в прихожей одевается, обувается. Последний раз его глаза останавливаются на моих, и я вижу в них смесь боли, сожаления и чего-то такого, что никогда не сможет быть сказано словами. Он кивает, как будто это молчаливое прощание, я киваю в ответ. И он уходит.

Дверь закрывается за ним, и я медленно сползаю по ней на пол, сдерживая слёзы. Внутри что-то тихо ломается, но я не позволяю себе плакать. Хоть и знаю, что это просто необходимо. Я должна окончательно забыть его. Все остатки, что ещё держали меня на грани, должны уйти. И я буду сильной. Дыхание постепенно приходит в норму, и холод плитки под руками ощущается как якорь к настоящему, к жизни, в которой не должно быть места Лукасу.