Обреченные на расставание

POV Холли

Прошло три года.

Иногда мне кажется, что это слишком мало для того, чтобы забыть то, что произошло в мои восемнадцать лет. А иногда, что это целая вечность, за которую можно научиться дышать заново, даже если когда-то воздух в лёгких заканчивался от одного-единственного воспоминания.

Мне двадцать один, и февраль снова возвращается в мою жизнь со своим привычным холодом, запахом мокрого асфальта и едва уловимым ощущением начала чего-то нового, словно мир каждый раз осторожно протягивает мне шанс начать сначала, даже если я не уверена, что просила об этом вслух.

Первые месяцы после всего, что произошло несколько лет назад, больше напоминали выживание, чем жизнь — я существовала на автомате, просыпаясь с тяжестью в груди, будто кто-то клал туда камень, который невозможно ни сдвинуть, ни сбросить. Я почти не ела, резко похудела, ловила на себе тревожные взгляды мамы и каждый раз отводила глаза, упрямо делая вид, что со мной всё в порядке, хотя сама прекрасно знала, насколько это далеко от правды. Я не понимала, куда себя деть, чем занять руки, мысли и сердце, потому что в голове постоянно звучало одно и то же имя, и злость на себя за это была сильнее любой обиды на него.

Лукас исчез из моей жизни далеко не сразу. Он ещё долго жил во мне — во снах, в обрывках воспоминаний, в случайных людях на улице с похожей походкой или взглядом. Иногда мне казалось, что я вижу его со спины, и сердце замирало так резко, будто я снова становилась восемнадцатилетней девочкой, которая искренне верит, что любовь всегда спасает.

Но она не спасла.

Макс, — мой старший брат, — в те дни был охвачен пугающей яростью, какой я никогда от него не наблюдала; он звонил и говорил, что найдёт Лукаса, если тот когда-нибудь появится рядом со мной, и убьёт его собственными руками, и я знала, что это не просто слова, сказанные на эмоциях. Наверное, именно это пугало меня больше всего — осознание того, насколько глубоко моя боль ранила тех, кто по-настоящему меня любит.

С Эмили мы так и не помирились. После разрыва с Лукасом я написала ей сообщение в одном из самых ужасных состояний, которые когда-либо испытывала, и это были, пожалуй, одни из самых честных слов в моей жизни:

«Прости меня, Эмили. Ты была права насчёт Лукаса. Ты всегда была права. Я была такой дурой, что верила ему, что позволила себе надеть розовые очки. Ты можешь не прощать меня — я пойму. Но знай, что я люблю тебя и всегда буду любить»

Её ответ оказался коротким, почти безличным, состоящим всего из нескольких строк, в которых не было ничего лишнего:

«Я искренне сочувствую, что так произошло. Береги себя, Холли»

В тот момент я сначала улыбнулась, глядя в экран телефона, а потом снова тихо расплакалась, уткнувшись лицом в подушку, потому что некоторые слова, которые, казалось бы, должны приносить облегчение, делают только больнее, ведь они не возвращают людей, которые были для тебя целым миром.

Все остальные из той моей жизни исчезли бесследно, растворились так, словно их никогда и не существовало, и остался лишь один человек.

Итан.

Он был рядом всё это время. Не давал громких обещаний, не пытался превратить мою ситуацию в драму, никогда ничего не требовал и не ставил условий. Он поддерживал меня тогда, когда я не могла поддерживать саму себя, был рядом на каждый праздник, каждый день рождения, в хорошие дни и в особенно тяжёлые, и именно он настоял, чтобы я обратилась к психологу, когда сама ещё не верила, что кто-то мне поможет. Он приезжал ко мне в Спринг-Хилл, сидел с мамой на кухне, пил чай, спокойно слушал её, не перебивая, и ей он понравился сразу — за уважение, за сдержанность и за то, как он смотрел на меня, будто я была одновременно хрупкой и невероятно сильной.

Решение попробовать быть вместе мы приняли всего полгода назад, и я дала этот шанс не из отчаяния и не из страха одиночества, а потому что однажды поймала себя на мысли, что рядом с ним мне не нужно защищаться, не нужно постоянно быть настороже, ожидая удара. С Итаном я могла просто быть собой. Он не стал моей бурей, но стал моим берегом — тихим, надёжным и устойчивым.

Макс звал меня в Лос-Анджелес сразу после случившегося, и мама пыталась уговорить меня поехать к брату, но тогда я отказалась, точно зная, что уеду, но позже — когда буду к этому готова.

Сейчас я живу в Лоуренсе, снимаю небольшую квартиру с окнами, в которые по утрам падает бледный свет. Николас переехал в съёмное жильё, и Итан долго звал меня к себе, но его квартира находится далеко от моей работы, поэтому мне удобнее оставаться здесь. Я работаю консультантом в бутике одежды и постепенно учусь видеть себя в зеркале не как сломанную куклу, а как живую, симпатичную девушку. С нового учебного года я подумываю поступить в Лос-Анджелес, если все же приму окончательное решение переехать туда.

Да, я всё ещё вспоминаю Лукаса — иногда часто, иногда лишь вскользь. Боль сначала ушла, потом вернулась, потом снова растворилась, и теперь она больше не управляет мной, а просто существует где-то на фоне, как старый шрам, который ноет на перемену погоды.

Я действительно научилась жить заново — не забыв, не простив полностью, но выбрав себя.

И, возможно, именно с этого всё только начинается…
Или должно было начаться, если бы не судьба-злодейка.