Обреченные на расставание

POV Лукас

Мне двадцать один, и это по-настоящему странное ощущение, потому что внутри я иногда чувствую себя на все сорок — с этой усталостью, которую не лечит ни сон, ни алкоголь, ни попытки убедить себя, что всё не так уж плохо, и с навязчивым чувством, будто я прожил слишком много жизней за чересчур короткое время. После всего, что произошло, время перестало ощущаться ровной, понятной линией; оно рвётся, скачет, внезапно отбрасывает меня назад запахом сигарет, обрывком чужого смеха или мелькнувшими в толпе зелёными глазами, которые каждый раз оказываются не теми, какими должны были быть.

После Холли я искал её в каждой девушке, и это происходило неосознанно, механически, как вредная привычка, от которой невозможно избавиться. Я ловил себя на том, что сравниваю тембр голоса, манеру смеяться, даже такие мелочи, как кто-то держит чашку с чаем или заправляет волосы за ухо, и каждый раз итог был один и тот же — никто не проходил этот негласный тест. Впрочем, никто и не должен был, просто я был слишком сломан, чтобы сразу это понять и принять.

С Барбарой всё закончилось быстро. В какой-то момент я просто осознал, что дальше так нельзя. Наркотики, пустые ночи, люди, которые остаются рядом лишь до тех пор, пока ты им удобен, внезапно перестали давать ощущение кайфа и начали вызывать почти физическое отвращение. Я ушёл, не оглядываясь, и впервые за долгое время не почувствовал желания вернуться. Иногда дно — это не место, а точка, в которой ты больше не можешь выносить самого себя.

Университет стал следующей точкой падения. Меня отчислили. Официально — за прогулы и проблемы с дисциплиной, неофициально — потому что я давно перестал быть тем парнем, который когда-то туда пришёл. Отец был в ярости. Его голос в телефонной трубке звучал холодно и выверенно, как лезвие ножа; он говорил о разочаровании, о будущем, которое я «похоронил», о том, что я позорю фамилию. Я слушал молча, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели, и думал лишь об одном — он прав. Я действительно поступил как последняя тварь, и не только по отношению к нему, но прежде всего по отношению к Холли. Эта мысль была самой тяжёлой из всех.

Я долго жил с этим осознанием. Оно не кричало во мне и не разрывало на части, не требовало немедленного искупления — оно просто существовало где-то глубоко внутри, тяжёлое и липкое, как вина, которая не выветривается со временем и не исчезает, сколько бы лет ни прошло.

С тех пор я решил больше не брать у отца ни цента. Работа барменом стала моим якорем — не мечтой и не планом на жизнь, а всего лишь способом держаться на плаву. Бар всегда пах смесью алкоголя, сладких духов и чужих надежд на одну хорошую ночь, и за барной стойкой мне было легче дышать: руки заняты, голова тоже, а прошлое можно хотя бы на пару часов заглушить громкой музыкой и механическими движениями. Я носил чёрную футболку, тёмные джинсы, иногда кожаный фартук, а волосы чаще всего небрежно зачёсывал назад, не придавая этому никакого значения.

Именно там я встретил Крис.

Она пришла одна, села на высокий барный стул, аккуратно поставив сумку рядом, и заказала самый простой коктейль, словно не хотела привлекать к себе лишнего внимания. У неё были длинные светлые волосы, почти белые под неоновым светом, которые мягкими волнами ложились на плечи, и голубые глаза — чистые, спокойные, такие, в которых не хотелось тонуть, а хотелось просто смотреть. Она была в светлом, чуть большем по размеру свитере и в джинсах, потёртых на коленях, и выглядела так, будто оказалась в этом шумном, пьяном мире совершенно случайно.

— Ты всегда такой серьёзный? — спросила она, наблюдая за тем, как я готовлю напиток.

— Только по пятницам, — ответил я, даже не задумываясь.

Она улыбнулась без того привычного флирта, которым был пропитан весь этот бар.

Крис была ранимой, и это чувствовалось сразу — по тому, как она вздрагивала от резкого смеха за спиной, как осторожно подбирала слова и как смотрела на меня, будто боялась оказаться лишней. И, чёрт возьми, она полюбила меня — не придуманный образ и не попытку казаться лучше, а именно меня, со всеми моими трещинами и тараканами в голове.

Я старался быть другим рядом с ней. Честно старался. Но иногда ловил себя на том, что, глядя на её светлые волосы, думаю о тёмно-русых; о том, как другие пальцы когда-то держали мою руку; о другом смехе, другой жизни и другом человеке. И каждый раз от этих мыслей внутри становилось пусто и холодно.

Я знал, что сделал слишком много ошибок, чтобы рассчитывать на прощение. Я понимал, что не имею права на возвращение в прошлое. Всё, что у меня оставалось, — это настоящее, которое я пытался собрать из осколков, не всегда осознавая, что некоторые из них до сих пор режут мне ладони.

Сегодняшняя смена ничем не отличалась от десятков предыдущих, будто кто-то нажал кнопку повтора и оставил её включённой навсегда: грохочущая музыка давила на виски, липкий от пролитого алкоголя пол тянул подошвы вниз, в воздухе смешивались запахи дешёвого виски, сладких духов и табачного дыма, а неоновые огни резали глаза так, что к концу дня хотелось просто закрыть их и больше не открывать. Я стоял за барной стойкой в чёрной футболке, с полотенцем, перекинутым через плечо, механически наливал, смешивал, протирал стаканы и улыбался по инерции.

Девушки, как обычно, смотрели на меня — кто-то открыто и нагло, кто-то украдкой, будто боясь быть пойманной на этом взгляде. Они смеялись громче, чем нужно, касались моей руки, задерживали пальцы чуть дольше положенного, писали номера на салфетках, иногда даже на собственной коже, словно это могло что-то значить. Я принимал всё это равнодушно, убирал бумажки в карман и ни разу не позвонил ни одной из них. Потому что каждый раз, когда на мне задерживался чей-то взгляд, я видел не тот цвет глаз, не ту глубину, не ту тишину между словами; я видел не её. Так было всегда — и до Кристи, и сейчас, когда мы вместе уже почти пять месяцев.

Домой я возвращался то поздним вечером, то вовсе глубокой ночью, с гулом в голове и странной, вязкой пустотой внутри, и иногда думал, что, наверное, именно так и выглядит взрослая жизнь: ты продолжаешь двигаться, выполнять необходимые действия, зарабатывать деньги, поддерживать разговоры, даже если внутри давно ничего не откликается, и никто не учил тебя, что делать с этим ощущением.

Кристи не ворвалась в мою жизнь и не перевернула её вверх дном. Она просто тихо в неё вошла и села рядом. Сначала на высокий барный стул. Потом — на край моей кровати, неловко поджимая ноги и убирая волосы за ухо. Она была нежной, мягкой и очень хрупкой, отчего в её присутствии мне иногда хотелось говорить тише, даже когда вокруг никого не было, словно резкий звук мог её спугнуть. По утрам она заваривала мне чай; вечерами укутывала пледом, если я засыпал на диване; обнимала так, будто не требовала ничего взамен и ничего не ждала наперёд.

Кристи лечила меня маленькими, едва заметными шагами — простым присутствием рядом, своим дыханием у меня под боком, своей ладонью на моём плече, своим умением быть здесь и сейчас.

И именно поэтому мне было так мерзко от самого себя.

Потому что я знал — я не люблю её так, как она любит меня. Моё сердце бьётся рядом с ней ровно и спокойно, без срывов и без пропасти под ногами, и в этом не было ничего плохого, кроме одного — я помнил, как бывает иначе. Я знал, как сердце может вырываться из груди, как дыхание сбивается от одного взгляда, как присутствие другого человека делает мир ярче. И каждый раз, когда Кристи прижималась ко мне, я чувствовал искреннюю благодарность… и липкую, тяжёлую вину, от которой невозможно было избавиться.

Я ненавидел себя за это. За то, что принимаю её любовь, не имея возможности отдать такую же. За то, что даже спустя столько времени внутри меня всё ещё живёт имя, которое я никогда не произношу вслух. И, возможно, именно это было самым честным наказанием за всё, что я когда-то натворил.

* * *

Конец смены всегда ощущается одинаково — будто тебя выжимают досуха, прокручивая руками, как половую тряпку.

Я выхожу из бара последним. Металлическая дверь за спиной глухо захлопывается, неон гаснет, и улица встречает меня холодным ночным воздухом. Я застегиваю тёплую кожаную куртку почти до самого горла и сажусь на мотоцикл — тот самый, единственное, что осталось у меня неизменным за все эти годы.

Двигатель рычит, когда я выезжаю на пустую дорогу, и холодный ветер бьёт в лицо, выдувая из головы остатки чужих разговоров, смеха и запаха алкоголя. Я еду и ловлю себя на том, что до сих пор жду. Жду невозможного. Что где-то в кармане завибрирует телефон. Что на экране появится её имя. Что Холли когда-нибудь позвонит.

Но она давно не моя.

Я знаю, с кем она теперь. Узнал от Николаса. Он сказал об этом так, будто это была обычная новость, не требующая осторожно подобранных слов, а для меня это прозвучало как очередной удар под дых. Тогда всё в голове сложилось, как логичный пазл: стало ясно, почему Итан оборвал со мной все контакты, почему исчез так резко, будто вычеркнул целый кусок своей жизни. Он просто решил очистить пространство — от меня, от прошлого, от всего, что пахло зависимостями. И я не мог его за это винить.

Иногда я думаю о себе и понимаю, какой же я мудак. Не трагическая фигура и не жертва обстоятельств — просто мудак, который по собственной глупости потерял человека, нужного ему, как воздух. Того, рядом с кем дышалось легко, и без кого каждый вдох теперь требует усилия. Я предал не только её — я предал себя, свои чувства, свою честность ради минутного удовольствия, ради бегства от боли, которую сам же и создал. И теперь расплачиваюсь за это каждый день.

Год назад мы с Николасом лежали в рехабе. Он сам мне это предложил, когда застал меня в состоянии моего первого в жизни передоза, и в тот момент у меня не осталось ни сил, ни желания спорить. Три месяца тянулись бесконечно долго и одновременно пролетели, как один серый день. Наш случай не был самым тяжёлым, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: дальше либо вечная тьма, либо свет. Нам помогло. По-настоящему помогло. С того времени мы чистые.

Ник выбрался первым. Он ещё три года назад понял, что всё это — не жизнь, и часто говорил, что именно Холли смогла направить его на правильный путь. Да, он пару раз срывался, и именно после последнего раза предложил пройти лечение вместе. Сейчас он работает официантом в хорошем ресторане, носит белую рубашку, чёрный фартук и улыбку человека, который начал всё с нуля. Он живёт в съёмной квартире и так и не захотел возвращаться к родителям — особенно после того, как пару лет назад они сказали ему, что без него им спокойнее. Такие слова не забываются. Они оседают глубоко внутри и остаются там навсегда.

Иногда я думаю, что если бы не наше с Холли расставание, Ник, возможно, так бы и жил с Итаном. Всё могло сложиться иначе. Но Итан выбрал себя. Выбрал вычеркнуть всё, что хоть как-то было связано с наркотиками, с прошлой жизнью, с нами. И он имел на это полное право.

Мотоцикл несёт меня по ночному городу и в который раз за эти годы думаю, что ждать больше нечего, что Холли счастлива, что у неё другая жизнь. И, наверное, самое правильное, что я мог бы сделать уже давно, — это отпустить. Но у меня не получается.

Я ясно понимаю, что теперь Итан её целует, а не я. Его ладони лежат у неё на талии, его пальцы скользят по её спине, когда она смеётся и прижимается ближе. Его губы касаются её лба, виска, шеи — так, как когда-то касался я. Теперь вся её любовь направлена ему: все нежные слова, все взгляды, вся забота, которой у неё всегда было слишком много, — не для меня.

Как же ему везёт.

Эта мысль режет больнее, чем хотелось бы признавать. Я завидую Итану. Он получил не трофей. Он получил Холли. Ту, которую я сам когда-то разрушил.

И ведь самое паршивое — я видел это ещё тогда. Замечал его взгляды, слишком долгие и слишком внимательные. Видел, как он смотрел на неё, когда думал, что никто не замечает, как напрягались его плечи, если кто-то подходил к ней слишком близко, как он всегда оказывался рядом, будто случайно. Он не лез и не давил. Он просто был рядом. И именно это пугало меня больше всего.

Я знал, что она ему нравится, и вместо того чтобы быть честным, сильным и надёжным, я начал отдаляться — от него, от нашей дружбы, от ответственности. Я думал, что дистанция может что-то исправить, будто если вычеркнуть Итана из своей жизни, Холли автоматически останется рядом. Я боялся потерять её и сделал всё, чтобы именно это и произошло.

Правда была простой и беспощадной: в нашем расставании виноват не Итан. Виноват я и только я. Моя зависимость, моя слабость. Моё желание бежать от боли вместо того, чтобы смотреть ей в глаза и делиться ею с Холли. Моё враньё — ей и самому себе. Я разрушил нас собственными руками, а теперь сижу на мотоцикле посреди ночного города и завидую парню, который просто оказался смелее, честнее и ближе.

И, пожалуй, самое справедливое наказание — это знать, что она счастлива. Не со мной, но по-настоящему.

Я сжимаю руль сильнее и прибавляю газ, будто скорость может унести эти мысли прочь, но они сидят внутри слишком глубоко и слишком давно.

Некоторые ошибки не исправляются временем.

Они просто остаются с тобой навсегда.