1
Клуб «Бездна», Палермо, полночь
В клубе душно, как в предбаннике перед самой жарой. Воздух спрессован из дешевого парфюма, перегара и чужого пота, который здесь же пытаются перебить яблочным ароматизатором из вентиляции. Басы врываются в грудную клетку так, что
начинает казаться — сейчас ребра треснут. Свет бьет по залу то синим, то красным, превращая лица в маски.
Аврора сидит за столиком у стены, вжавшись спиной в прохладную плитку, и смотрит на Николь с таким видом, будто та только что предложила ей спрыгнуть с моста.
— Я говорила, что мы идем просто посидеть, — кричит Аврора, перекрывая музыку. Ладонью она прикрывает бокал с чем-то розовым и приторным, что Николь всучила ей двадцать минут назад.
Николь, которая уже успела растерять по дороге к столику шарф и, кажется, часть совести, откидывает волосы и закатывает глаза с такой экспрессией, будто играет в немом кино.
— Рора, мы сидим! — она обводит рукой пространство. — Видишь? Стулья. Стол. Ты. Я. Мы сидим. Просто здесь музыка играет. Не в библиотеке, прости господи.
— Здесь играет это, — Аврора кивает в сторону танцпола, где под очередной бит какая-то девушка в коротком платье пытается изобразить нечто, напоминающее борьбу с невидимым осьминогом. — Это не музыка. Это... агрессия звуком.
— Это жизнь, солнце мое. — Николь делает глоток из своего бокала, щурится от удовольствия. — Ты слишком много работаешь. Твои пациенты не умрут за один вечер.
— Некоторые могут, — сухо замечает Аврора.
— Ну и пусть. — Николь пожимает плечами, не особо вникая. — Шучу. Не пусть. Но сегодня ты — моя. И мы будем пить эту гадость, смотреть на людей и вспоминать, что тебе двадцать восемь, а не восемьдесят.
Аврора вздыхает. Это привычное дело. Николь всегда берет ее в такой оборот, где отказаться невозможно — не потому что давит, а потому что в голосе подруги звучит такая искренняя, почти детская мольба, что Аврора сдается. Каждый раз. Как сейчас.
— Один бокал, — говорит Аврора, поднимая палец. — И домой.
— Три, — парирует Николь.
— Два.
— Идет. Но ты танцуешь хотя бы одну песню.
— Я танцую, как бухгалтер на корпоративе.
— Значит, будет весело.
Николь подмигивает и, схватив Аврору за руку, тащит ее к барной стойке. Та покорно идет, чувствуя, как каблуки предательски скользят по липкому полу. В голове уже тихо пульсирует коктейль, который она все-таки выпила до конца, и мир начинает казаться чуть менее враждебным. Мерцающие огни уже не режут глаз, а превращаются в размытую акварель. Гул голосов сливается в один сплошной шум, где можно спрятаться от собственных мыслей.
Аврора даже позволяет себе улыбнуться, когда Николь что-то кричит бармену и тот, привычно кивнув, начинает колдовать над шейкером.
Она стоит, опершись локтями о стойку, и наблюдает за залом. Взгляд скользит по лицам: вот парень в мятой рубашке пытается кого-то охмурить, вот девушка плачет в телефон, прикрывая рот ладонью, вот группа в углу пьет молча и мрачно, будто на поминках.
И тут ее взгляд натыкается на него.
Он стоит у противоположной стены, в тени, там, куда почти не достают софиты. Откинувшись на бархатный диван, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке — но не пьет, просто держит, покачивая, наблюдая за янтарной жидкостью. Черные волосы зачесаны назад, открывают высокий лоб. Пиджак расстегнут, под ним простая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и Аврора, сама не понимая зачем, замечает, что шея у него широкая, сильная.
Он не танцует, не кричит, не пытается ни с кем заговорить. Просто сидит. И смотрит.
Она чувствует этот взгляд раньше, чем осознает. Мурашки проходят от шеи по позвоночнику, добираются до самых кончиков пальцев. Аврора замирает.
Мужчина медленно переводит взгляд с зала на нее. И встречается с ней глазами.
Голубые. Нет — холодные. Цвета льда, который она видела только на фото в интернете. Но в этом льду есть что-то такое, от чего в груди неприятно сжимается и одновременно хочется смотреть не отрываясь. Лицо его непроницаемо. Ни улыбки, ни интереса — только спокойная, почти скучающая оценка. Как у хирурга перед операцией. Или у следователя, который уже знает приговор, но ждет, когда обвиняемый начнет оправдываться.
Аврора не отводит взгляд первой. Она вообще не из тех, кто опускает глаза. Но внутри все трясется. Сердце стучит где-то в горле.
Николь толкает ее локтем, протягивая новый бокал.
— Рора, ты чего?
— Что? — Аврора моргает, переводит взгляд на подругу. — Нет. Я... ничего.
— Ты смотрела туда, как кролик на удава. — Николь вытягивает шею, пытаясь разглядеть, кого там высматривает Аврора, но в этот момент перед ними встает какой-то парень в белых брюках, который начинает что-то говорить про танец, и Николь тут же переключается, смеется, отмахивается.
Аврора делает глоток. Коктейль горчит на языке, хотя должен быть сладким.
Она снова поднимает глаза.
Тот же диван. Тот же бокал. Но мужчина уже смотрит не на нее. Он склонил голову, слушая что-то, что говорит ему подошедший сбоку крепкий парень в черном. Тот самый, с квадратной челюстью и руками, которым тесно в рукавах пиджака. Телохранитель. Уж в этом Аврора разбиралась — в больнице такие типажи часто попадали. Молчаливые, настороженные, с вечно сжатыми кулаками.
Мужчина кивает, не меняя выражения лица, ставит бокал на стол и поднимается. Он высокий. Выше, чем казалось. Пиджак сидит идеально, подчеркивая широкие плечи, и когда он поправляет манжету, движение получается ленивым, но точным.
Он не смотрит в сторону Авроры. Пересекает зал широким шагом, и люди перед ним расходятся, даже не оборачиваясь — просто чувствуют, что нужно уступить дорогу. Телохранитель идет следом, на полшага позади.
У самого выхода мужчина вдруг останавливается. И оборачивается.
Аврора не успевает отвести взгляд. Она смотрит на него, приоткрыв рот, чувствуя, как щеки заливает жаром, а пальцы ледяные. Он смотрит на нее секунду. Две. Лицо по-прежнему спокойное, но в глазах мелькает что-то — не интерес даже, скорее любопытство. Как у человека, который увидел неожиданный предмет на своем пути и решает, стоит ли его поднять или обойти.
Потом угол его губ чуть дергается. Не улыбка. Так, намек.
И он выходит.
Дверь захлопывается, приглушая музыку, и снова открывается, пропуская порцию уличного шума. Сигаретный дым вплывает внутрь, смешиваясь с яблочным ароматизатором.
— Николь, — голос Авроры звучит глухо, будто издалека. — Кто это?
— Кто? — Николь уже успела пристроиться к барному стулу и крутится на нем, покачивая бокалом. — А, этот? Вон тот, здоровый? Не знаю. Но физия знакомая. В новостях вроде мелькал. Из этих, — она понижает голос, хотя музыка все равно заглушает, — из старых семей. Местная знать, короче. Ты чего, запала?
— Нет. — Аврора отставляет бокал. Руки дрожат. Она сжимает их в замок, чтобы унять. — Просто... странный взгляд.
— Ага, — Николь хмыкает, допивает свое и жестом просит счет. — Ладно, солнце, веселье кончилось. Ты сегодня как зомби. Идем домой, а то завтра твои больные разбегутся от такой докторши.
Аврора кивает, но когда они выходят на улицу, холодный воздух обжигает лицо, а в голове все еще стоит этот взгляд.
Она задерживается на ступеньках, делая вид, что поправляет ремешок сумки. Смотрит налево, направо. Узкая улочка, редкие фонари, тени. Никого.
— Потеряла что-то? — тянет Николь, зябко кутаясь в тонкое пальто.
— Нет. Идем.
Аврора спускается на тротуар, и внутри нее разрастается странное, незнакомое чувство. Не страх. Не предвкушение. Что-то среднее.
Ощущение, что она только что стояла на краю обрыва, заглянула вниз — и там, в темноте, кто-то посмотрел в ответ.
Она ускоряет шаг, догоняя Николь.
Но до самого дома ловит себя на мысли, что все повторяет про себя его лицо. Скулы. Линию челюсти. Эти глаза.
И знает — он тоже запомнил ее.