Глава 3: ожидание
Золотое перо скрипело по плотному пергаменту, оставляя за собой ровные, резкие строки. Падишах Тахир сидел за своим походным столом в шатре, разбитом на границе земель Касарэля.
Он не любил излишеств, и его временное пристанище больше походило на штаб военачальника, чем на покои жениха. Единственным украшением здесь был Амур, чьи глаза фосфоресцировали в полумраке.
Тахир закончил писать, посыпал лист мелким песком и коротким жестом подозвал Рамеса.
— Отправь это Валиру. Две недели. Ровно через четырнадцать дней я жду Шехзаде Алви в сопровождении свиты у Зеркальных ворот Солемира. Там состоится обряд заключения брака.
— Мой Падишах, — Рамес принял свиток, низко поклонившись, — две недели — слишком малый срок для подготовки свадьбы такого уровня. Касарэль привык к пышным празднествам, которые длятся месяцами. Они могут счесть это неуважением.
Тахир поднял взгляд. Его карие глаза были холодны, как горный хрусталь.
— Мне не нужны их танцы и цветы, Рамес. Мне нужен супруг и законный наследник. Пусть шевелятся. Если через две недели омега не будет у ворот, я расценю это как нарушение договора. Иди.
В Касарэле письмо Тахира произвело эффект разорвавшегося снаряда. Когда Падишах Мирван зачитал волю гостя в присутствии семьи, в малом совете воцарилась гробовая тишина. Две недели. Это было не просто требование — это был приказ, не терпящий возражений.
— Он безумец, — прошептал старший брат, сжимая в руках пергамент. — За четырнадцать дней невозможно собрать достойное приданое. Мы опозоримся перед всей империей!
— Позором будет, если мы заставим его ждать, — отрезал Валир. Старик сидел в кресле, глядя в окно на сады, которые он только что спас ценой свободы младшего сына. — Мирван, распорядись. Созвать лучших швей. Вскрыть сокровищницы. Достать лучшие ткани: шелк из далекого Китая, тончайший лен, парчу, расшитую изумрудами. Алви должен войти в Солемир так, чтобы даже стены их мрачного дворца ослепли от его блеска.
Дворец превратился в растревоженный улей. Десятки слуг сновали по коридорам с рулонами ткани, ювелиры спорили о форме тиары, а повара составляли списки провизии для каравана. Из главного порта империи вызвали знаменитую швею, старую омегу, чьи руки могли творить чудеса из ниток и жемчуга.
Но во всем этом праздничном хаосе не было самого главного — радости.
Алви сидел в своих покоях, не выходя из них уже третий день. Светлые занавески были задернуты, в комнате царил полумрак, прерываемый лишь редкими всхлипами папы , который проводил часы у постели сына.
— Мой маленький, мой нежный Алви... — Элиан погладил сына по огненно-красным волосам. — Тебе нужно поесть. Посмотри, швея принесла эскизы вуалей. Они так легки, что кажутся сотканными из воздуха...
Алви медленно повернул голову. Его зеленые глаза, обычно сиявшие жизнью, теперь были тусклыми и обведенными темными кругами. Кожа казалась бледнее обычного, почти прозрачной.
— Зачем мне вуаль, папа? — голос омеги был лишен эмоций. — Чтобы скрыть мой позор? Или чтобы я не видел лица человека, которому вы меня продали?
— Не говори так, — Элиан закрыл лицо руками. — Твой отец... он верит, что это спасет нас всех.
— А кто спасет меня? — Алви резко сел, и тонкая шелковая рубашка соскользнула с его плеча. — Вы переписываетесь с ним! Я слышал. Вы обсуждаете длину шлейфа и количество золотых слитков. А он? Что он пишет?
Алви знал, что переписка между дворцами идет непрерывно. Но это были не письма влюбленного. Это были сухие отчеты о приданом, о количестве охраны, о маршруте следования. В каждом ответе Тахира, передаваемом гонцами, чувствовалась его доминантная, несгибаемая воля.
«Его Светлость должен прибыть в сопровождении десяти слуг. Никаких лишних задержек. Вуаль должна быть двойной», — гласило одно из писем, которое Алви случайно увидел на столе брата.
Омегу затрясло. Мысли о Тахире вызывали у него приступы панического страха. Он представлял его огромные, мозолистые ладони альфы на своих плечах. Представлял, как этот человек, привыкший только приказывать, будет требовать от него подчинения не только во дворце, но и в спальне.
— Я не смогу, — прошептал Алви, обхватывая колени руками. — Я просто задохнусь там. Его запах... он убьет меня.
В этот момент в покои зашел средний брат. Он нес поднос с едой, но, увидев состояние Алви, поставил его на пол.
— Алви, послушай меня, — он сел рядом и взял брата за холодные руки. — Я говорил с командиром охраны. Мы будем сопровождать тебя до самых ворот. Мы не бросим тебя сразу.
— Вы оставите меня у входа в ад, — Алви посмотрел на брата с такой нескрываемой болью, что тот отвел взгляд. — Вы все кланяетесь его силе. Вы боитесь его больше, чем любите меня.
В коридоре послышался шум. Это прибыла швея для первой примерки свадебного одеяния. Шехзаде должен был выглядеть безупречно. На него накидывали метры тончайшего белого шелка, закалывали булавки, измеряли объем талии и ширину плеч. Алви стоял как мраморное изваяние, позволяя чужим рукам касаться своего тела. Его мысли были далеко — там, где по пескам скачет всадник в черном, приближая час его окончательного падения.
Каждая строчка в переписке между Солемиром и Касарэлем была гвоздем в крышку гроба его юности. Две недели таяли, как воск свечи, и с каждым закатом Алви чувствовал, как невидимая петля на его шее затягивается всё туже.
Дни в Касарэле превратились в бесконечный, выматывающий ритуал подготовки к жертвоприношению. Дворец гудел. Десятки слуг в легких полотняных туниках сновали по коридорам, не смея поднять глаз. Дарий, назначенный главным распорядителем со стороны Солемира, следил за каждым их движением с холодным пристрастием. Он проверял качество каждой вышивки, каждый сундук, который должен был отправиться вслед за Шехзаде.
— Эта нить недостаточно золотая, — сухо бросил Дарий, указывая на край церемониального кафтана, над которым трудились три швеи. — Падишах Тахир не терпит подделок. Переделать.
Швеи, чьи пальцы были исколоты в кровь, лишь низко поклонились, глотая обиду. В Касарэле к слугам относились как к людям, в Солемире — как к инструментам. И это дыхание чужой, жесткой воли уже отравляло атмосферу дворца.
В покоях Алви пахло горькими травами и страхом.
Главный слуга Алви, старый верный омега по имени Самир, хлопотал у высокого зеркала. Его руки дрожали, когда он расчесывал длинные, как языки пламени, волосы своего господина.
— Прошу вас, Шехзаде, хотя бы глоток шербета, — умолял Самир, поднося к губам Алви украшенный чеканкой кубок. — Вы бледнеете с каждым часом. Что скажет Его Светлость Падишах Тахир, если увидит вас таким изможденным?
Алви сидел неподвижно, глядя на свое отражение, которое казалось ему чужим. Он видел в зеркале не принца, а призрака.
— Пусть смотрит, Самир, — голос Алви был едва слышен за шорохом тканей. — Пусть увидит, что он покупает не мужа, а безжизненное тело.
Разве альфе его склада важно, бьется ли сердце внутри, если шелк сидит идеально?
В дверь осторожно постучали.
Вошел папа в сопровождении двух слуг, несущих подносы с украшениями. Элиан выглядел постаревшим на десять лет. Его глаза постоянно слезились, но он старался сохранять формальное достоинство.
— Алви, пришло новое послание из Солемира, — тихо произнес Элиан, жестом приказывая слугам удалиться.
Слуги, бесшумно ступая босыми ногами по коврам, поклонились и вышли, оставив отца и сына наедине. Алви даже не обернулся.
— И что же господин приказывает на этот раз? — в голосе омеги проскользнула несвойственная ему ранее горечь.
— Тахир пишет, что... — Элиан запнулся, разворачивая свиток с черной печатью, — что он лично встретит караван на границе пустыни, не дожидаясь ворот города. Он хочет, чтобы к моменту встречи ты уже надел вуаль Солемира. Ту, что он прислал сегодня утром.
Элиан указал на небольшой ларец из черного дерева. Самир осторожно открыл его. Внутри, на подушке из темного бархата, лежала вуаль. Но это не был привычный для Касарэля легкий шелк. Это была тончайшая, но тяжелая ткань черного цвета, расшитая золотыми звездами — символом Солемира. Она была длиннее обычного и должна была полностью закрывать лицо, оставляя лишь узкую прорезь для глаз.
— Это не одежда, — прошептал Алви, коснувшись пальцами холодной ткани. — Э Он хочет скрыть меня от мира еще до того, как я переступлю порог его дома.
— Это знак его покровительства, — попытался оправдаться Элиан, хотя его собственный голос дрожал от фальши. — Альфы Солемира так проявляют заботу. Они ревнивы к своим омегам.
Алви резко встал, сбросив с плеч недошитый плащ. Его зеленые глаза вспыхнули отчаянным огнем.
— Собственности! Вот оно, верное слово! — он начал мерить комнату шагами, и его движения, обычно плавные и изящные, стали резкими, рваными. — Вы все обсуждаете это так, будто я — породистая кобыла, которую передают из одной конюшни в другую. Папа, ты хоть раз спросил меня, чего хочу я?
— Алви, тише... — Элиан бросился к сыну, пытаясь обнять его, но тот отстранился.
— Нет! Я не буду молчать, пока я еще в своем доме! — Алви подбежал к окну, за которым внизу, во внутреннем дворе, слуги паковали ящики с его любимыми книгами и нотами для арфы. — Посмотри! Они забирают мою жизнь по кусочкам. Передай Падишаху Тахиру, что я подчинюсь его законам. Я надену его черную вуаль. Я буду идти за его конем. Но пусть он знает: он никогда не услышит от меня ни слова, кроме тех, что требует протокол.
В этот момент в покои вошел Мирван. Его лицо было суровым, на лбу пролегла глубокая складка. Он слышал последние слова брата.
— Довольно, Алви, — голос старшего брата был тяжелым, как гранит. — Твои истерики не изменят решения двух империй. Падишах Тахир ведет с нами переписку как подобает великому правителю. Он подтвердил, что твое содержание будет соответствовать высшему титулу. Он выделяет тебе целое крыло дворца и личную охрану.
— Завтра на рассвете караван выходит, — Мирван проигнорировал реплику. — Отец лично благословит тебя перед воротами.
Омеги из знатных родов не плачут на публике, помни об этом. Ты — Шехзаде Касарэля. Не позорь наш флаг перед альфами Солемира.
Когда старший брат ушел, Алви долго сидел в тишине, слушая, как Самир укладывает в сундуки последние вещи. Среди них была и его арфа. Ему казалось, что его хоронят заживо, а эти сундуки — части его гроба.
Ночью ему приснился Тахир. Он не видел его лица, только холодные карие глаза и шрам, светящийся в темноте. Альфа стоял на краю бесконечной пустыни и молча протягивал к нему руку, закованную в стальную перчатку. Алви проснулся в холодном поту, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так сильно, что болели ребра.