Глава19
Ставим звёздочки💫
Шесть утра. Лос-Анджелес за окном панорамного пентхауса еще только начинал задыхаться в собственном смоге, а я уже чувствовал вкус железа во рту — старый спутник бессонницы.
Я стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение, и не видел там ничего, кроме хорошо отлаженного механизма. Шрам у брови, тонкий и белый, напоминал о том, что за всё в этой жизни нужно платить кровью. Я медленно натянул черную рубашку, чувствуя, как ткань обхватывает плечи. Закатал рукава до локтей, открывая татуировки — черную вязь, которая скрывала под собой прошлое, о котором не стоит знать таким, как Ева.
Мои руки. Я посмотрел на сбитые костяшки. Вчера я сорвался и всадил кулак в стену спортзала, потому что образ этой девчонки не давал мне дышать. Она — системная ошибка в моем идеально выстроенном графике.
«Мир — это грязное место, и я — один из тех, кто делает его таким. Я не верю в сказки, я верю в контракты, силу и калибр оружия. Люди для меня — это либо инструменты, либо препятствия. Я привык брать то, что хочу, и ломать то, что мешает. Я Герман фон Берг, и в моих венах течет не кровь, а ледяной расчет».
Я застегнул часы — тяжелую сталь, которая стоила как небольшое состояние. Они давили на запястье, напоминая о времени, которое я тратил на мысли о ней. Я сидел в своем кресле, и кожа его казалась мне слишком мягкой, раздражающе податливой. В горле саднило от желания закурить, хотя я бросил это дерьмо три года назад. Мой взгляд, как приклеенный, был прикован к стеклу приёмной. Там, за прозрачной преградой, сидела моя ассистентка. Ева.
Кристина что-то щебетала, перегнувшись через мой стол так, чтобы я мог рассмотреть её вырез. Глупая сука. Она думала, что её силиконовая грудь и отработанные стоны в моей постели дают ей право на мое внимание. Нас связывал только секс — быстрый, холодный, как сделка с недвижимостью. Я даже не помнил, какой вкус у её губ, потому что никогда не целовал её. Я просто брал то, что мне было нужно, и выставлял её за дверь до рассвета.
— Герман, милый, ты вообще меня слышишь? — Кристина накрыла мою ладонь своей.
Я не шевельнулся. Через стекло я видел, как Ева замерла. Её ручка застыла над бумагой, а плечи напряглись так, что я почти слышал хруст её позвонков. Она смотрела прямо на меня. В её карих глазах плескалось такое количество яда и обиды, что я почувствовал, как внизу живота начал завязываться тугой узел.
«Да, смотри, девочка. Смотри, как её пальцы касаются моей кожи. Сгорай от этого. Я хочу, чтобы эта ревность сожрала твою напускную вежливость. Я хочу, чтобы ты поняла: ты уже по колено в моем болоте».
В этот момент её телефон завибрировал. Она изменилась в лице за долю секунды. Ужас, чистый и первобытный, проступил на её коже. Она вскочила и выбежала из приёмной, едва не уронив стул.
Я встал мгновенно. Кристина попыталась перегородить мне путь, коснувшись моего плеча.
— Куда ты, милый? Мы же не закончили...
Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд был таким, что она невольно отшатнулась, вжимаясь в стол.
— Слушай меня внимательно, Кристина. Заткнись и выметайся отсюда прямо сейчас. Если я еще раз увижу твою морду в этом офисе без моего приглашения — я сделаю так, что твой модельный контракт станет твоей последней бумажкой в жизни. Пошла на хуй отсюда.
Она застыла, глотая воздух, а я уже был в коридоре.
Она застыла, глотая воздух, а я уже был в коридоре.
Я нашел её в пустом холле. Она прижималась к стене, сжимая телефон так, будто это была граната. Я слышал голос этого мусора из трубки. Андрей. Её «папаша».
— ...если ты не дашь денег, я приеду и размажу твою репутацию, дрянь ты мелкая! — орал он так, что было слышно даже мне.
Ева всхлипнула, пытаясь что-то ответить, но я не дал ей этого шанса. Я подошел вплотную и просто вырвал трубку из её пальцев. Она дернулась, попыталась забрать телефон обратно, её маленькие ладошки уперлись в мою грудь, но я был как скала. Я прижал её своим телом к стене, лишая возможности пошевелиться, и поднес телефон к уху.
— Алло, — мой голос был тихим, но в нем была вся ненависть, которую я копил годами. — Послушай меня, кусок дерьма. Меня зовут Герман фон Берг. И если ты еще хоть раз раскроешь свою пасть в сторону этой девушки, я вырву твой язык и заставлю тебя его сожрать. Ты думаешь, у тебя проблемы с долгами? Нет, ублюдок. У тебя проблемы со мной. Я найду тебя в любой канаве, в которой ты спишь, и я закопаю тебя живьем. Ева больше не твоя дочь. Она — моя. Ты меня понял, мразь? ,и чтобы я больше не слышал твоего дыхания в этой трубке. Я сбросил вызов и почувствовал, как кровь стучит в костяшках. Ярость была такой густой, что её можно было резать ножом. Я медленно опустил взгляд на Еву.
Она дрожала. Вся. Её глаза были огромными, полными слез и шока. Я оперся руками о стену по обе стороны от её головы, нависая над ней всей своей массой.
— Ты ревновала к Кристине, Ева? — я прошептал это прямо ей в губы. — Тебе было больно смотреть, как она меня трогает?
— Герман Эмильевич, пустите... это... это всё неправильно...
— Хватит нести чушь! — я ударил ладонью по стене рядом с её ухом, и она вздрогнула. — Ты моя. С того самого момента, как ты врезалась в меня в аэропорту со своими ебаным детским барахлом.. Ты думала, я позволю какому-то алкашу портить тебе жизнь? Ты думала, я буду смотреть, как ты плачешь из-за этого ничтожества?
Я схватил её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Мои пальцы, грубые и сбитые, впились в её нежную кожу.
— Кристина — это просто дырка для секса, Ева. Она никто. А ты... Ты сводишь меня с ума своим упрямством. Ты ревнуешь, потому что знаешь — я принадлежу тебе. А ты принадлежишь мне. Это не сделка, это приговор. Я видел, как она сжимается под моим весом. Маленькая. Хрупкая. Моя.
Я вцепился в её подбородок, заставляя смотреть в мои глаза, в которых сейчас полыхал ад. Мои пальцы, грубые и сбитые, казались на её фарфоровой коже чем-то инородным, грязным. В моей голове пульсировала только одна мысль, тяжелая и темная, как сырая нефть: «Сорваться».
«Боже, как же я хотел её в этот момент. Хотел впиться в эти дрожащие губы, выпить её протест, заставить её задохнуться от моего поцелуя. Мне хотелось запустить пальцы в её волосы, вырвать эту чертову заколку, чтобы они шелком рассыпались по моим татуировкам. Я хотел схватить её за затылок, прижать к себе так сильно, чтобы она кожей почувствовала каждый шрам на моем теле, каждую мою выжженную эмоцию. Я хотел подчинить её, сломать это упрямство, которое она возвела между нами как стену».
Моё дыхание стало тяжелым, рваным. Я видел, как расширились её зрачки, как она судорожно глотнула воздух. Одно движение — и я бы сокрушил её.
Но в ту секунду, когда я уже почти коснулся её губ, я увидел в её взгляде не только ревность или страх. Я увидел там тень той маленькой девочки, которая умоляла отца-алкаша перестать пить. Девочки, которую всю жизнь только ломали и предавали. И это ударило по мне сильнее, чем любой противник в ринге. За мои двадцать семь лет я привык ломать людей так же легко, как спички. Я вколачивал врагов в землю, выжигал их жизни дотла и никогда не знал, что такое жалость или раскаяние. Мои руки по локоть в дерьме, и я никогда не пытался это отмыть. Но глядя на неё, я впервые в жизни почувствовал, что не могу... просто не имею права стать еще одним кошмаром в её и без того искалеченном мире.
Я зарычал от бессильной ярости, которая разрывала меня изнутри. Чтобы не сорваться на этот чертов поцелуй, который напугал бы её до смерти, я просто уткнулся лицом в её ключицу, прячась в изгибе её шеи.
Моя щетина, колючая и жесткая, коснулась её нежной кожи. Я был огромным, тяжелым, я буквально навалился на неё всей своей массой, чувствуя, как она едва удерживает мой вес. Я вдыхал запах лаванды, её кожи, её страха и чистоты. Моя челюсть была сведена так сильно, что зубы скрипели. Я просто дышал ей в шею, пытаясь усмирить демонов внутри себя.
. Я был на грани. Один неверный вдох — и я бы просто сорвал с неё эту чертову блузку, плевать на офис и на весь мир.
И тут она заговорила. Но это не был голос напуганной секретарши.
— Герман, — выдохнула она прямо мне в висок.
Я замер. Она не сказала «Герман Эмильевич». Она не добавила это вежливое, тошнотворное «вы», которым отгораживалась от меня неделями. Это было просто моё имя. И оно прозвучало так, будто она впервые за долгое время позволила себе коснуться моей души.
— Я тебя не ревную, — прошептала она, хотя я чувствовал, как её сердце бьется в сумасшедшем ритме, опровергая каждое слово. — Тебе показалось.
Я не выдержал и хрипло, зло усмехнулся ей в ключицу. Этот звук больше напоминал рычание зверя, которому предложили поверить в очевидную ложь. Я медленно поднял голову, но не отстранился. Мы были так близко, что наши дыхания смешивались в один раскаленный поток.
— Не ревнуешь? — я посмотрел ей прямо в глаза. Мой взгляд скользнул по её лицу, по покрасневшей коже на шее, которую я только что едва не прокусил в порыве этой чертовой нежности. —Ладно. Пусть будет так, девочка.
Я провел костяшкой пальца по её скуле, чувствуя, как она невольно тянется к моей руке, даже если сама этого еще не осознаёт.
— Можешь врать себе сколько угодно, — я склонился к её уху, обжигая его своим дыханием. — Но когда ты смотришь на то, как чужая женщина касается моей кожи, твои глаза выдают тебя с потрохами. Ты хочешь убить её, Ева. И знаешь, что в этом самое забавное? Мне это чертовски нравится.
Она дернула подбородком, пытаясь сохранить остатки своей гордости, хотя её руки всё еще были прижаты к моей груди, и я чувствовал, как её пальцы невольно сжимают ткань моей черной рубашки.
— Мне всё равно, кто заходит в твой кабинет, — упрямо повторила она, снова это «ты», которое било по моим нервам сильнее, чем любой разряд тока. — И мне всё равно, что ты делаешь со своими... секретаршами.
Я снова усмехнулся, на этот раз мягче, но опаснее.
«Боже, какая же она упрямая. Маленькая, гордая девчонка, которая стоит в ловушке моих рук и пытается диктовать условия. Она думает, что если назовет меня на "ты", то станет равной. Она не понимает, что этим она просто сорвала последний засов на клетке, в которой я её держу».
— Ладно, — я склонился к её уху, обжигая его своим шепотом. — Допустим, я тебе "поверил". Допустим, тебе плевать. Но почему тогда ты сейчас не отталкиваешь меня? Почему ты не зовешь на помощь, белочка?
Я почувствовал, как она вздрогнула.
— Ты можешь сколько угодно играть в своего монстра, — она смотрела на меня в упор, и в её глазах не было того страха, которым я привык питаться. — Можешь угрожать моему отцу, можешь вышвыривать своих любовниц, можешь ломать стены... Но я вижу тебя. Каким бы грозным ты ни казался, какое бы дерьмо ни творилось в твоем прошлом или настоящем — под этой черной рубашкой и татуировками есть человек. Тот самый, которого ты так отчаянно пытаешься похоронить, чтобы никто не смог причинить тебе боль.
Я почувствовал, как челюсть свело судорогой. Она била наотмашь, прямо по живому. Никто и никогда не смел говорить мне такое. Никто не лез мне под кожу так глубоко и так бесцеремонно.
«Она думает, что знает меня. Думает, что разглядела искру света в этой бездне. Глупая, наивная девчонка. Она не понимает, что этот "человек" внутри меня гораздо опаснее монстра, потому что он хочет её так, что это граничит с безумием».
Я не выдержал. С рычанием, которое я уже не мог сдержать, я снова прижал её к стене, но на этот раз не прятал лицо в её шее. Я смотрел ей в глаза, тяжело дыша, чувствуя, как между нашими телами натягивается невидимая струна.
— Человека? — прохрипел я, и мой голос был похож на скрежет металла. — Ты хочешь видеть во мне человека, Ева? Человек бы сейчас извинился. Человек бы отпустил тебя. А я хочу только одного — запереть эту дверь и выжечь из твоей памяти всё, кроме моего прикосновения.
Я видел, как дрогнули её губы. Она не отводила взгляд. Эта её тихая сила бесила меня и одновременно ставила на колени.
— Ты не сделаешь этого, — тихо ответила она на «ты». — Потому что ты ценишь мою волю больше, чем свою жажду.
Я резко отпрянул. Мои руки дрожали от переизбытка адреналина. Я ударил кулаком в стену рядом с её головой — не для того, чтобы напугать её, а чтобы выплеснуть ту ярость, которая не давала мне её поцеловать. Кафель под моим ударом треснул.
— Уходи, — выплюнул я, отворачиваясь к окну. — Уходи к чертовой матери, Ева. Пока я не передумал быть тем самым "человеком", которого ты во мне нашла.
Я слышал, как она постояла секунду, а потом её шаги стихли в коридоре. Тишина в офисе стала оглушительной.
Я подошел к столу, схватил стакан с виски и швырнул его в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков — точно так же, как мой покой. Я посмотрел на свои руки: сбитые костяшки начали кровоточить, пачкая манжет черной рубашки.
«Она видит человека. Какая ирония. Если бы она знала, сколько сил мне стоит не превратить её жизнь в пепел своим обожанием, она бы бежала отсюда, не оглядываясь».
Я достал телефон и набрал номер своей службы безопасности.
— Это фон Берг. Найдите Андрея. Имя и данные я скину. Сделайте так, чтобы он не смог подойти к телефону ближайший месяц. И выкупите все его долги. Теперь этот мусор принадлежит мне.
Я сбросил вызов и уставился на панораму Лос-Анджелеса. Город греха и амбиций. Но сейчас для меня существовала только одна точка на карте мира — та, где эта девчонка умывала лицо, пытаясь стереть следы моего присутствия.
Она назвала меня человеком. И это было моим самым суровым приговором. Потому что теперь я буду защищать её не как босс, и даже не как хищник. Я буду защищать её как мужчина, которому впервые за тридцать лет дали повод почувствовать себя живым. И горе тому, кто встанет на моем пути.
Я медленно сел в кресло, чувствуя, как в кабинете всё еще витает запах её лаванды, смешанный с запахом моего табака и разбитого виски. Рука потянулась к ящику стола сама собой. Я не открывал этот потайной отсек три года. Три года я считал себя хозяином своих привычек, своей воли и своего тела. Но сегодня сталь дала трещину.
Я достал помятую пачку и зажигалку. Щелчок — и едкий, горький дым наполнил легкие. Я поморщился, но не потушил сигарету.
«Три года без этого дерьма. Три года я был уверен, что ничто не заставит меня снова взяться за табак. Но эта девчонка... она сделала то, чего не смогли сделать мои враги и конкуренты. Она заставила мои руки дрожать от желания, которое я не имею права удовлетворить. Я хотел прижать её к этой стене так, чтобы она забыла, как дышать, но вместо этого я ударил в камень. Я сорвался из-за того, что мой грёбаный инстинкт защитника столкнулся с жаждой обладания, и я чуть не проиграл сам себе».
Я подошел к окну и выпустил струю дыма в панораму города. Лос-Анджелес мерцал миллионами огней, но я видел только её глаза.
У моей книги есть свой Telegram канал 💌
Там я делюсь новостями, мыслями о сюжете, важными моментами и иногда тем, что остаётся «за кадром».
Если вам интересна история чуть глубже — вам туда 🤍
Тг канал;Моя опоздавшая любовь