Глава17
Ставим звёздочки и пишем комментарии🥰
Майами встретил нас липким, удушающим жаром. Вилла белым клыком вонзалась в лазурь побережья — мой личный форпост, где я привык распоряжаться всем. Но сегодня всё было иначе. Рядом со мной в машине сидела Ева, и это меняло саму атмосферу.
Я мельком взглянул на неё. Эта девчонка выглядела как фарфоровая статуэтка, которую случайно занесло в пекло. Её кожа начала розоветь почти сразу.
— Герман... — она замялась, глядя на палящее солнце через стекло. — Кажется, я зря не взяла крем. У меня на такое солнце... ну, аллергия. Я сразу превращаюсь в помидор, начинаю чихать и чесаться.
Я поморщился. Аллергия. Конечно. Моё маленькое бедствие не могло просто приехать и наслаждаться отдыхом.
— Наденешь шляпу и пойдешь в укрытие, как только выйдем, — отрезал я, хотя внутри кольнуло странное беспокойство. Она кивнула, но когда мы приехали и она вышла из машины, чтобы переодеться, я на несколько секунд забыл, как дышать. Когда Ева вернулась в том самом белом купальнике, набросив сверху легкую тунику, я почувствовал, как внизу живота натянулась тугая струна. Этот белый цвет на её едва порозовевшей коже... Он подчеркивал всё. Её грудь, высокую и волнующую, заставляющую ткань натягиваться до предела. Узкую, почти девичью талию, которую так и хотелось обхватить ладонями. И её попка... под тонкой тканью она угадывалась так отчетливо, что мне захотелось немедленно выгнать всех с этой виллы, запереть ворота и показать этой девочке, кому она на самом деле принадлежит. Я хотел её. Жестоко, до хруста в костях.
На террасе уже собралась вся моя «прекрасная» семья. Отец с его вечно оценивающим взглядом, мама, Стелла, кузены, тётя Лиля. Шумная, богатая и невыносимо скучная толпа.
Мама сразу подплыла к Еве.
— Боже, Герман, какая она милая! Настоящая роза, — мама мягко коснулась плеча Евы. — Красавица, просто чудо. Нам так не хватало такой искренней девочки в семье.
Ева мгновенно залилась краской. Она выглядела такой беззащитной под прицелом их взглядов, что я невольно сделал шаг ближе. И тут она сделала то, чего я не ожидал: её маленькая ладошка нырнула в мою руку. Она сжала мои пальцы так крепко, будто я был её единственным якорем в этом океане. Это мимолетное доверие... оно ударило сильнее любого алкоголя. Моя девочка. Моя. За обедом я сидел с каменным лицом, но внутри закипала ярость. Мой кузен Даниил — скользкий тип с повадками альфонса — не сводил с Евы глаз. Он смотрел на её открытые плечи, на то, как она смущенно поправляет волосы. В его глазах читался голодный, грязный интерес.
Я почувствовал, как мои челюсти сжались. Взрослые мужчины в моей семье знали: если Герман Эмильевич смотрит на тебя ТАК, значит, ты уже одной ногой в могиле. Даниил же был слишком туп, чтобы это понять.
Ева снова чихнула, её нос забавно сморщился.
— Тебе нужно в укрытие, — сказал я тоном, не терпящим возражений.
Я не стал ждать ответа. Я просто подхватил её на руки — она охнула, вцепившись в мою шею — и понес прочь от солнца и сальных взглядов кузена. Я принес её в богатую, затененную беседку, скрытую за густой зеленью.
Там я усадил её на мягкие диваны и начал чистить креветки. Я делал это молча, сосредоточенно, протягивая ей каждый очищенный кусочек. — Ешь, — я коротким движением очистил первую, окунул в соус и протянул ей. — Ты из-за своего солнца за весь обед ни кусочка не проглотила.
Ева послушно приняла угощение, смешно сморщив свой «помидорный» нос. Она выглядела такой домашней, такой уютной в этом пафосном антураже виллы, что мне стоило огромных усилий не бросить всё и не начать просто её целовать.
— Герман... — она заговорила, когда я протянул ей вторую креветку. — А вот эти узоры на твоих руках... Это очень больно? Я всё смотрю на них и думаю: каково это, когда игла так долго бьет в одно место?
Я взглянул на свои предплечья, забитые густым черным пигментом.
— Сначала — просто жжение. Потом тело привыкает. А под конец ты просто погружаешься в какой-то транс. Боль становится частью тебя. Ты её принимаешь.
— Знаешь, я иногда смотрю на красивые эскизы в интернете... — она мечтательно прикрыла глаза. — Думаю, может, и мне сделать маленькую веточку на ключице? Или тонкую линию на запястье? Но потом вспоминаю, как я кричу, когда просто заусенцы отрываю, и понимаю: нет, тату — это не моё. Я катастрофически, просто позорно не люблю боль.
Я усмехнулся, методично очищая следующую креветку.
— Тебе и не нужно. Твоя кожа идеальна. Зачем портить её чернилами?
— Ну да, — Ева вдруг хихикнула, и в её глазах заплясали чертики. — С моим порогом чувствительности я, наверное, даже родить никогда не смогу. Если я от укуса комара устраиваю драму на весь вечер, то в роддоме я просто вызову землетрясение своими воплями. Представляешь? Она залилась таким чистым, искренним смехом, что я замер с креветкой в руке. Образ Евы — маленькой, взъерошенной, прижимающей к груди нашего ребенка и при этом возмущенно требующей «отменить всё» — на мгновение ослепил меня своей реальностью. Внутри что-то болезненно и сладко перевернулось.
— Если это случится, Ева, — я понизил голос, подаваясь вперед и заставляя её замолчать, ты справишься. Ты гораздо сильнее, чем сама о себе думаешь.
Она притихла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю. Ты выжила в моем офисе три месяца, — я подмигнул ей, возвращаясь к чистке еды. — После моих правок в отчетах никакие роды тебе не страшны.
— Ну, в этом ты прав, — она снова улыбнулась и потянулась за очередной порцией. — Слушай, а твой отец... он всегда такой холодный? Он на меня смотрит так, будто я — неправильно составленный балансовый отчет.
Я помрачнел. Тень отца всегда нависала над этим домом.
— Он человек старой закалки. Для него люди — это активы. Мой отец любил риск, Ева, но он никогда не прощал слабостей. Твой отец, кстати, был в чем-то на него похож... Он тоже играл по-крупному, правда, не всегда понимал, когда нужно выйти из игры.
Я бросил это вскользь, специально добавив немного «перца». Ева на мгновение замерла, её пальцы дрогнули. Тема её семьи была зыбкой почвой, и мы оба это знали. Она не стала развивать мысль, просто опустила взгляд на свои руки.
— Наверное, все мужчины в этом кругу такие, — тихо сказала она. — Хотят владеть всем миром, а в итоге... забывают, как просто радоваться креветкам в беседке.
— Я не забыл, — я взял её за подбородок, заставляя поднять голову. — Я прямо сейчас радуюсь. И поверь, этот момент для меня дороже, чем любая сделка, которую я закрыл за последний год.
Она шмыгнула носом — аллергия всё еще давала о себе знать — и внезапно, без предупреждения, просто уронила голову мне на плечо.
— Я так устала от этого солнца, Герман... Всё чешется, в голове гудит. Можно я просто так полежу?
Я замер, чувствуя, как её мягкие волосы щекочут мне шею. Она была такой хрупкой, такой теплой и полностью моей в эту секунду. Я отложил тарелку и осторожно, боясь нарушить эту магию, обхватил её плечи своей широкой ладонью.
— Лежи, маленькая. Поспи, если хочешь. Я здесь.
Я сидел неподвижно, глядя на её порозовевшее лицо, на пушистые ресницы и вздрагивающие губы. Моя жизнь была цепью войн, расчетов и побед, но сейчас, с этой опухшей от солнца, чихающей девчонкой на плече, я впервые чувствовал, что по-настоящему победил. К вечеру жара спала. Заиграла испанская музыка — страстная, ритмичная. Родственники начали танцевать, вино лилось рекой. Я сидел в кресле, глядя в экран телефона — бизнес не ждал даже в Майами.
Вдруг я почувствовал, как чьи-то руки по-хозяйски легли мне на плечи, скользнули к шее.
— Хватит работать, Герман Эмильевич, — прошептала Ева. Она уже не была той вялой "помидоркой". В её глазах плясали чертики. — Потанцуй со мной.
Я нехотя, лениво поднялся. Она закинула руки мне за шею, её пальцы запутались в моих волосах на затылке. Ева начала двигаться. Её бёдра описывали в воздухе такие круги, что у меня перед глазами поплыли пятна. Эта узкая талия в моих руках казалась почти невесомой. Она танцевала страстно, дразняще, касаясь меня всем телом. Я смотрел на неё сверху вниз, и всё, чего я хотел — это впиться в её губы прямо здесь, на глазах у всех. Чтобы они видели: она моя. Только моя.
И тут я снова увидел его. Даниил стоял в паре метров и буквально пожирал глазами её бёдра и талию.
Я среагировал быстрее, чем успел подумать. Резким движением я притянул Еву к себе за талию и развернул так, что мой широкий корпус полностью закрыл её от взгляда кузена. Я стал для неё стеной. Ева попыталась выглянуть из-за моего плеча, но куда там — я был на две головы выше и вдвое шире её.
— Танцуй со мной, Ева, — прорычал я ей в самые губы. — И не смей смотреть по сторонам. Музыка сменилась на низкий, вибрирующий ритм. Ева двигалась в моих руках так естественно, словно мы были двумя частями одного сломанного механизма, которые наконец сошлись. Её ладони скользили по моей шее, а бёдра едва касались моих, выбивая из головы последние мысли о бизнесе.
Я наклонился к её уху, обжигая кожу дыханием.
— Знаешь, Ева... я смотрю на тебя и поражаюсь. Ты ведешь себя так смело. Касаешься меня, прижимаешься, доверяешь мне вести в этом танце.
Я почувствовал, как она чуть вздрогнула, но не отстранилась. Я решил пойти дальше, поиграть с её нервами, прощупать ту тонкую грань, за которой заканчивается её самообладание.
— Тебе не страшно? — мой голос стал вкрадчивым, почти опасным. — Ты ведь знаешь, кто я. Я привык брать то, что хочу. Прямо сейчас я мог бы сделать что угодно. Потащить тебя в дом, запереть дверь, трогать тебя так, как мне вздумается... или сделать что-то гораздо хуже, что-то, что будет совсем не по твоей воле. Ты не боишься, что я просто воспользуюсь твоей слабостью?
Я говорил это, а сам кожей чувствовал её тепло. Конечно, я бы никогда не перешел эту черту. Моя одержимость ею была слишком велика, чтобы опуститься до насилия; я хотел, чтобы она сама, по доброй воле, отдала мне всё — от первой пуговицы до последней мысли. Но видеть, как расширяются её зрачки от моих слов — это было моим личным сортом удовольствия.
Ева замерла. Музыка продолжала играть, люди вокруг танцевали, но для нас мир схлопнулся до этого маленького пространства между нашими телами. Она медленно подняла на меня взгляд. Её лицо стало серьезным, вся та беззаботность, с которой она тянула меня танцевать, исчезла.
— Знаешь, Герман Эмильевич... — она произнесла его имя так четко, что у меня по спине прошел холодок. — Я сама задаю себе этот вопрос. Я ведь с детства усвоила: мужчинам нельзя верить. Я смотрела на свою семью, на то, как люди предают друг друга ради выгоды, и дала себе слово, что никогда и никого не подпущу близко.
Она сделала паузу, её пальцы на моем затылке чуть сжались.
— И вот я здесь. Танцую с тобой, как дура, и позволяю себе... всё это. Но я не боюсь. Странно, да? Я чувствую твою силу, я вижу, как ты злишься, когда на меня смотрят другие, но внутри меня живет какая-то сумасшедшая уверенность: ты никогда не причинишь мне боль против моей воли. Ты можешь командовать, можешь пугать меня своими правками или вот такими разговорами... но ты не монстр. По крайней мере, не со мной.
Её честность ударила меня под дых сильнее, чем любой кулак. Она видела меня насквозь. Мою игру, мою попытку её запугать, мою жажду контроля. И она не отступила.
— Ты слишком много на себя берешь, Ева, — прохрипел я, притягивая её еще ближе, так, что между нами не осталось даже воздуха. — Твоя вера в моё благородство — это самая опасная игра, в которую ты когда-либо играла.
— Значит, я готова рискнуть, — прошептала она, снова утыкаясь носом куда-то мне в грудь.
Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос. В этот момент я понял: я не просто хочу её. Я готов уничтожить любого, кто посмеет разрушить это её хрупкое, невозможное доверие ко мне. И первым в этом списке был Даниил, который всё еще ошивался неподалеку. Когда родственники начали расходиться, я отвел Еву в машину. Ночной воздух Майами был густым и душным.
— Сиди здесь. Я забыл бумажник на террасе, — бросил я, закрывая пассажирскую дверь.
Я вернулся на виллу. Даниил как раз подходил к своему белоснежному «Мерседесу», насвистывая какую-то дрянь. Я подошел к нему бесшумно, как хищник к добыче. Он заметил меня в последний момент, и улыбка застыла на его лице.
Я не стал ничего объяснять. Одним резким, мощным движением я схватил его за воротник дорогой сорочки, скомкав ткань в кулаке, и с силой впечатал его в боковое стекло его же автомобиля.
Раздался сухой, мерзкий треск. Стекло покрылось густой паутиной трещин. Даниил охнул, его голова мотнулась, и он на мгновение обмяк в моих руках, оглушенный ударом. Я чувствовал, как бешено колотится его сердце от страха под тканью сорочки.
Я чуть ослабил хватку, позволяя ему немного прийти в себя и посмотреть мне в глаза, но не отпуская его от разбитого стекла. Мой голос был тихим, как шелест змеи, и от этого еще более пугающим:
— Послушай меня внимательно, мусор. Еще раз ты посмеешь посмотреть на неё... хоть одним глазом... хотя бы мельком... И я вырву этот глаз и заставлю тебя его проглотить. А потом я позабочусь о том, чтобы ты всю оставшуюся жизнь смотрел на мир через инвалидную коляску. Она — не для твоих грязных взглядов. Ты даже дышать с ней в одном направлении не имеешь права. Понял меня?
Даниил, задыхаясь от боли и ужаса, смог только судорожно кивнуть. В его глазах читался первобытный страх.
Я брезгливо разжал пальцы, и он мешком осел на землю, прямо на мелкие, острые осколки стекла, посыпавшиеся из разбитого окна. Я даже не взглянул на него. Оправив манжеты своей рубашки, я спокойным, размеренным шагом пошел к машине, где меня ждала Ева. Мой трофей. Моя жизнь. Моя единственная слабость, за которую я был готов убить.