"Запретные сердца"

Риана

Особняк Блэквудов просыпался медленно, как хищник, уверенный в своей силе.

Солнце только начинало золотить верхушки кипарисов, выстроившихся вдоль подъездной аллеи, когда Риана открыла глаза. Первое, что она увидела, был потолок — высокий, лепной, с хрустальной люстрой, которая стоила больше, чем годовая зарплата большинства людей в этом городе. Она смотрела на этот потолок каждое утро уже двадцать три года, и каждое утро он казался ей чуть ниже, чем накануне.

Риана не шевелилась.

Она лежала на спине, укрытая шелковым одеялом, и прислушивалась к звукам дома. Где-то внизу уже гремели кастрюлями — это миссис Харрис, их кухарка, готовила завтрак. В коридоре второго этажа мягко ступали чьи-то шаги — горничная, которая каждое утро в семь пятнадцать протирала перила мраморной лестницы. Дом жил своей жизнью, отлаженной, как дорогие швейцарские часы.

За дверью спальни послышалось деликатное покашливание.

— Мисс Блэквуд, — голос горничной был приглушенным, почтительным. — Ваша матушка просила передать, что завтрак будет подан ровно в восемь.

— Спасибо, Маргарет, — ответила Риана, и голос ее прозвучал ровно, спокойно, как и подобает дочери Блэквудов.

Она села на кровати, откинув волосы за спину. Темно-каштановые, почти черные, они падали на плечи тяжелыми волнами, и в утреннем свете в них проступали рыжие искры — наследство от матери, которую она видела все реже, хотя они жили под одной крышей.

Риана взглянула на телефон, лежащий на прикроватной тумбочке. Экран был пуст — ни одного уведомления. Она не ждала сообщений. Друзей у нее было немного, а те, что были, знали: утром Риана Блэквуд принадлежит семье, а не им.

Она встала, прошла босиком по теплому паркету к окну и отдернула тяжелые бархатные шторы.

Вид из ее спальни открывался на залив, и сейчас вода сверкала на солнце, как расплавленное серебро. Особняк стоял на самом высоком месте в городе, и отсюда, сверху, все казалось маленьким и послушным. Дома, дороги, машины — все это было внизу, в том мире, который существовал отдельно от мира Блэквудов.

Риана прислонилась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза.

Ей было двадцать три года, и она уже знала, как будет выглядеть ее жизнь через десять, двадцать, тридцать лет. Она видела это по матери, которая каждое утро спускалась к завтраку в идеально выглаженном платье, с идеальной укладкой и идеальной улыбкой, за которой не было ничего, кроме усталости.

— Ты не будешь такой, — прошептала Риана своему отражению. Но отражение не ответило. Оно только смотрело на нее спокойными серыми глазами — глазами Блэквудов, которые умели не выдавать эмоций.

Она отошла от окна и направилась в ванную.

Через сорок минут, одетая в простое платье цвета слоновой кости, с волосами, собранными в низкий пучок, Риана спустилась в столовую.

Столовая Блэквудов была комнатой, где еда играла второстепенную роль. Главным здесь был порядок — строгий, почти военный, который ее отец, Уильям Блэквуд, установил во всех сферах своей жизни. Серебряные приборы лежали под идеальными углами, хрустальные бокалы были отполированы до прозрачности, и даже салфетки были сложены так, как требовал этикет — строгим веером, с гербом семьи, обращенным к гостю.

За столом уже сидели.

Уильям Блэквуд, которого за глаза называли «Генералом», восседал во главе стола с газетой в руках. Он был высок, массивен, с тяжелой челюстью и седыми волосами, зачесанными назад. В свои пятьдесят семь он выглядел на сорок — результат строгого режима, ежедневных тренировок и абсолютного контроля над всем, что его окружало.

Он не поднял глаз, когда Риана вошла.

— Ты опоздала на две минуты, — сказал он, переворачивая страницу.

Риана посмотрела на часы. Было ровно восемь.

— Мои часы показывают восемь, отец.

— Твои часы показывают восемь, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, что трудно было назвать иначе, чем насмешкой. — А мои часы показывают две минуты девятого. В этом доме мы ориентируемся по моим часам.

Риана хотела ответить, но взгляд отца скользнул по ней, холодный, оценивающий, и слова замерли на губах. Она села на свое место — слева от отца, как того требовал неписаный закон этого дома — и расправила салфетку на коленях.

— Доброе утро, мама, — сказала она, повернувшись к матери.

Элеонора Блэквуд сидела напротив, прямая, как струна. Ее светлые волосы были уложены в сложную прическу, платье сидело безупречно, и на шее поблескивало колье с бриллиантами, которое она носила даже к завтраку. Она была красива той холодной, неприступной красотой, которая не оставляла сомнений: эта женщина знает себе цену.

— Доброе утро, дорогая, — ответила Элеонора, но в голосе ее не было тепла. Его не было уже много лет.

Миссис Харрис внесла завтрак: яйца пашот, свежие фрукты, домашний йогурт и тосты с авокадо — все, что полагалось по меню, составленному диетологом, которого нанял Уильям, чтобы «семья оставалась в форме».

Они ели в тишине.

Это было правилом номер один в доме Блэквудов: за завтраком не разговаривают. Уильям читал газету, Элеонора просматривала что-то на планшете — наверняка расписание благотворительных мероприятий на неделю, а Риана просто ела, чувствуя, как тишина давит на плечи тяжелее любого груза.

За окном столовой простирался сад — идеально подстриженные газоны, розы, выращенные по голландской технологии, и статуи, которые отец привез из Италии десять лет назад. Сад был красив. Но в нем никогда не было детей.

Риана вспомнила, как в детстве она просила качели. Просто качели, как у девочки из соседнего дома, которую она однажды видела из окна машины. Ей тогда было семь, и она не понимала, почему нельзя.

— Качели портят газон, — ответил отец. — И выглядят дешево. Ты не из тех, кому нужны качели.

Она не стала спорить. Она вообще редко спорила с отцом.

— Сегодня вечером гала-ужин в отеле «Палм-Роял», — сказал Уильям, откладывая газету. Его голос был ровным, деловым, как на совете директоров. — Ты поедешь с нами.

Это было не приглашение. Это был приказ.

— Я помню, — ответила Риана.

— Калеб будет там, — добавила Элеонора, не поднимая глаз от планшета. — Его отец, судья Харрисон, подтвердил свое присутствие.

Риана почувствовала, как внутри нее что-то сжалось.

Калеб Харрисон. Сын судьи. Выпускник Гарварда. Красивый, образованный, с безупречными манерами и такой же безупречной родословной. Идеальный кандидат для дочери Блэквудов. О том, что он был скучен, как лекция по налоговому праву, и смотрел на Риану так, словно она была экспонатом в музее, никто не упоминал.

— Я уверена, у вас будет возможность хорошо поговорить, — продолжала Элеонора. — Калеб недавно вернулся из Европы. Он говорил, что привез тебе подарок.

— Как мило, — сказала Риана, и только она сама знала, сколько усилий стоило ей, чтобы эти два слова прозвучали искренне.

Уильям посмотрел на нее поверх очков для чтения.

— Калеб — хорошая партия, Риана. Его отец контролирует треть судебных назначений в этом штате. Альянс с семьей Харрисонов откроет нам двери, которые сейчас закрыты.

— Я понимаю, отец.

— Понимаешь, — он откинулся на спинку стула, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Надеюсь, понимаешь. Потому что я не хочу напоминать тебе о том, что случается с теми, кто не понимает простых вещей.

Риана опустила взгляд в тарелку.

Она знала, что случается. Она видела это по матери, которая когда-то была веселой девушкой с музыкальным образованием и мечтами о карьере пианистки. А теперь Элеонора Блэквуд была просто украшением — красивым, дорогим, идеально отполированным украшением, которое носили на официальные мероприятия и убирали в шкатулку до следующего раза.

— Я буду готова к семи, — сказала Риана.

— К половине седьмого, — поправил ее Уильям. — Фотографы подъедут раньше. Нам нужны снимки для ежегодного отчета фонда.

Он встал из-за стола, и это движение было сигналом: завтрак окончен. Элеонора тут же поднялась следом, и Риана поняла, что у них есть какие-то дела, о которых ей не говорят. Так было всегда.

Она осталась одна за большим столом, окруженная серебром и хрусталем, и почувствовала, как знакомая пустота заполняет грудь.

Риана взяла телефон и набрала сообщение Мие.

«Сегодня гала-вечер. Спасай».

Ответ пришел через минуту.

«Судя по тому, что ты пишешь мне в восемь утра, спасать нужно не только от гала-вечера. Что на этот раз?»

Риана усмехнулась. Мия была единственным человеком, с которым она могла быть собой. Они познакомились в колледже, куда Риана сбежала на четыре года, чтобы почувствовать, что значит дышать полной грудью. Те колледжские годы были лучшими в ее жизни, но они закончились, и теперь она снова была здесь, в золотой клетке, из которой, как ей казалось, не было выхода.

«Калеб вернулся из Европы. Привез мне подарок».

«Боже, только не очередную брошь с бриллиантами, которая стоит как моя квартира».

«Скорее всего».

«А ты чего хочешь?»

Риана посмотрела в окно, на сад, в котором никогда не было качелей, и ответила честно:

«Я хочу, чтобы сегодня вечером случилось что-то, что изменит мою жизнь».

Мия ответила не сразу.

«Будь осторожна в своих желаниях, Ри. Вселенная иногда слышит».

Риана убрала телефон в карман и вышла из столовой. Ей нужно было подготовиться к вечеру, который, она знала, будет таким же, как и все предыдущие. Таким же пустым. Таким же правильным. Таким же мертвым.

Поднимаясь по лестнице, она услышала голоса из кабинета отца. Дверь была приоткрыта, и она невольно замедлила шаг.

— ...Пирс снова вышел на рынок, — говорил Уильям. — Перекупил контракт с китайцами. Это уже третий раз за полгода.

— Артур всегда был упрямым, — ответила Элеонора, и в ее голосе было что-то, чего Риана не могла распознать. Что-то глубокое, спрятанное.

— Он — проблема, которую нужно решить. И я решу ее.

Риана быстро прошла мимо кабинета, но имя застряло в голове, как заноза.

Пирс.

Фамилия, которую в их доме произносили шепотом, с ненавистью, с которой говорят о проклятии. Она слышала ее всю жизнь, но никогда не знала, что за ней стоит. Только то, что Пирсы — враги. Что они разрушили семью Блэквудов много лет назад. Что их имя нельзя произносить вслух, а если и произносить — то только с презрением.

Риана вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Она подошла к пианино — старому «Стейнвею», который стоял в углу спальни, прикрытый чехлом. Это был ее секрет. Отец не знал, что она играет. Вернее, он знал, но предпочитал делать вид, что это несерьезно. «Музыка — это хобби, Риана, — говорил он. — Не карьера. И не жизнь».

Она откинула чехол и провела пальцами по клавишам. Пальцы нашли нужные ноты сами, бездумно, как находят дорогу домой.

Риана начала играть, и музыка наполнила комнату.

Это была соната Бетховена — та самая, которую она выучила в четырнадцать лет, когда поняла, что музыка — это единственное место, где она может быть свободной. Она играла, закрыв глаза, и в эти минуты не было ни отца, ни матери, ни Калеба с его дурацкими подарками. Была только она и клавиши, и музыка, которая рождалась между ними.

Она не знала, что через несколько часов ее жизнь действительно изменится.

Она не знала, что Вселенная услышала ее желание.

Она не знала, что имя Пирс, которое она слышала только как проклятие, станет для нее спасением и погибелью одновременно.

Риана просто играла, пока последний аккорд не растворился в воздухе, оставив после себя тишину, в которой было обещание чего-то нового.