Глава 2
Вечером я вернулась домой, слегка окрылённая не столько от победы над Баки на дороге, сколько от ощущения, что я действительно справилась. Первый день в университете. Первый шаг в новую жизнь. Всё ещё немного кружится в голове от переизбытка впечатлений и от того, что Баки, как всегда, решил устроить мини-праздник.
Он купил бургеры, наггетсы и сок, стандартный наш набор, проверенная классика. Мы ели прямо в машине, но теперь на капоте Баки. Говорили обо всём и ни о чём, шутили, спорили, как будто снова были детьми. С ним всегда легко.
Когда я поднялась по ступенькам крыльца и открыла дверь, меня тут же встретил тёплый аромат домашней еды. На пороге появилась мама. Она даже не сказала ни слова, просто шагнула ко мне и крепко обняла. Её прикосновения всегда пахнут корицей и ванилью.
— Как прошёл первый день? — спросила она тихо, будто боялась спугнуть моё хрупкое счастье.
— Всё было хорошо, мам, мне понравилось, — отвечаю я, уткнувшись лицом в её плечо.
И не добавляю, что на паре кто-то зашептался о моей гетерохромии, будто это заразно. Зачем сейчас об этом? Это не важно.
— Ты была с Баки? — спрашивает она, отпуская меня, но при этом продолжая изучать взглядом моё лицо.
— Да, — киваю. — Праздновали мой первый день в университете.
Мы проходим на кухню. Оттуда доносится аромат запечённого картофеля с розмарином, курицы и яблочного пирога. Мамин фирменный рецепт.
— Никто не досаждает? — её голос мягкий, но внимательный.
— Нет, мам, всё хорошо, — стараюсь звучать убедительно, потому что знаю: если заподозрит обратное, будет неотступна, как сыщик.
— Тогда бегом мой руки, переодевайся и за стол. Скоро и папа приедет, — она улыбается, касаясь моей щеки.
Я целую её в ответ и направляюсь наверх, в свою комнату.
Пять лет назад мы переехали в этот дом — уютный, в тихом районе. Мама долго искала именно такой: где зелёные дворы, в окнах свет, а соседи здороваются по имени. Мне тогда было тяжело, за плечами остались воспоминания, которых хотелось забыть. Но именно этот дом стал моим убежищем.
Комнату родители позволили оформить, как я хотела. Я выбрала серые стены и яркие акценты, повесила навесные качели и заполнила балкон плетёным креслом-коконом, в котором можно читать или дремать, укутавшись в плед. А ещё постеры. Вся одна стена завешана постерами: Форсаж, Формула-1, Такси. Я обожаю скорость. Это во мне с детства.
— Милая, еда остынет! — доносится голос снизу, и я выныриваю из мыслей.
— Уже иду! — кричу в ответ, быстро переодеваясь в любимую просторную кофту и свободные штаны. Уют. Именно это мне нужно сейчас.
Я быстро переодеваюсь в просторную серую кофту с растянутыми рукавами и мягкие домашние штаны. Подхватываю телефон и спускаюсь по лестнице.
— Папа ещё не приехал? — спрашиваю, усаживаясь за стол.
— Позвонил, будет с минуты на минуту. У него опять встречи с советом, — мама наливает мне чай с лимоном, потом садится напротив. — Рассказывай. Что было интересного?
Я улыбаюсь, но не спешу с ответом. Просто смотрю на маму. У неё нежная тёплая кожа, цвета кофе с молоком, почти как у меня, только у меня потемнее.
— Было волнительно, но интересно, — начинаю я, мешая чай. — Один преподаватель даже игру провёл, чтобы мы все познакомились. А потом мы обсуждали Фрейда, Юнга… Знаешь, я не думала, что мне настолько понравится психология. Прямо… щёлкнуло.
— Это прекрасно, — мама кивает с гордостью.
В этот момент в прихожей хлопает дверь, и в кухню входит папа. Высокий, уставший, но с такой искренней улыбкой, как будто это он учился весь день, а не я.
— Ну как моя первокурсница? — он целует меня в макушку и садится за стол.
— Всё хорошо, пап. Даже очень. Я в восторге.
— Тогда я могу быть спокоен, — он кивает маме. — Ей повезло. У неё будет возможность пройти весь путь с самого начала. Всё лучшее только впереди.
Мы начинаем ужинать, и кухня наполняется разговорами, уютом, шуршанием тарелок. Я ловлю себя на мысли, что вот он тот момент, когда я чувствую себя в безопасности. И всё же где-то в глубине остаётся странное чувство будто сегодняшний день только начал распутывать ниточки чего-то большего. Неизвестного. И слегка опасного.
После ужина я поднялась в свою комнату и быстро зашла в душ — тёплая вода, стекая по коже, смыла не только дневную усталость, но и остатки тревожных мыслей. Словно каждая капля стирала напряжение, возвращая ощущение контроля. После душа я надела свою любимую пижаму, такую мягкую, уютную, с длинными рукавами, даже в тёплую погоду. Так спокойнее.
Уже собираясь лечь, я невольно остановилась перед зеркалом. Свет из-под потолка мягко падал на моё лицо. Я посмотрела в глаза своему отражению. Но стоило мне задержаться у зеркала на секунду дольше, как реальность будто дрогнула.
«Грязная.»
Этот голос такой холодный, чужой, но слишком знакомый резанул, как стекло. Он эхом отразился в груди, в позвоночнике, в пальцах рук. Я вздрогнула и отступила на шаг.
— Нет, — прошептала я, качая головой. — Нет, тебя здесь нет.
Я закрыла глаза, стиснув зубы. Медленно вдохнула. Выдохнула. Снова вдох. Этот голос не может добраться до меня. Я уже не там. Мне уже ничего не грозит.
Сбежав от зеркала, я торопливо забралась в постель, укутавшись в одеяло с головой, словно в кокон. Подушка показалась особенно мягкой, но сон не шёл. Сердце билось всё ещё быстро, дыхание срывалось.
И вдруг стук в дверь. Не громкий, но уверенный. Родной.
— Пришла проверка! — раздался голос папы, и губы сами собой растянулись в улыбке. Каждую ночь он делал это. Заходил и проверял всё, чтобы я могла уснуть спокойно. Чтобы я знала: он рядом. Чтобы я верила «его» здесь точно нет.
— Папа, заходи.
Он вошёл, как всегда в своей домашней рубашке, с усталым, но добрым лицом. Молча и привычно начал обход комнаты: заглянул под кровать, открыл шкаф, задвинул балконную дверь, даже в ванной заглянул за шторку. Я сидела, наблюдая за ним, и в груди медленно таял холод. Затем подошёл ко мне, сел на край кровати и поцеловал меня в макушку как в детстве.
— Здесь никого нет, принцесса. Ты в безопасности.
— Спасибо, пап, — прошептала я, прижавшись щекой к его плечу на миг.
— Спокойной ночи, — сказал он, вставая. — И если что… я рядом. Всегда.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой, как я люблю. Я ещё долго смотрела на эту щёлочку света из коридора, будто через неё в комнату просачивалась защита, любовь и покой.
***
Следующим утром я уже была в университете. Сегодня без наушников, без шока, без аварий, только я и Баки, медленно бродящие по университетским коридорам. Время ещё было, пары не начинались, и мы просто шли вперёд, лениво разглядывая высокие потолки, широкие окна и спешащих студентов. Баки, как всегда, шёл чуть впереди, громко щёлкая жвачкой, держа руки в карманах кожаной куртки.
— Если кто-нибудь из твоих одногруппников будет к тебе лезть или, не дай бог, что-то ляпнет про глаза или про волосы — сообщи мне сразу, — сказал он без тени шутки. — Мигом выстрою их по росту.
— Баки, — я скосила на него глаза, но не смогла не улыбнуться. — Всё нормально. Правда. Я справлюсь сама.
— Но если кто-то тебя заденет, я в деле, ясно?
Мы свернули за угол, и вдруг почти лоб в лоб столкнулись с мистером Дарроу. Он стоял, как всегда безупречно одетый: тёмная рубашка, часы на запястье блеснули в утреннем свете и, скрестив руки, смотрел прямо на нас. Хитклифф Дарроу оглядел Баки и меня быстрым, проницательным взглядом, будто одним этим взглядом уже вынес диагноз, разобрав нас на детали.
— Мистер Бакстер, — проговорил он холодно. — Раз уж вы так любите проводить утро в прогулках, надеюсь, вам не составит труда вовремя появиться на первую пару. Напоминаю: её веду я.
Баки неуклюже кашлянул и отвернулся, но ничего не ответил.
— И к слову, мисс Риверс, — Дарроу перевёл на меня взгляд, голос стал мягче, почти насмешливый. — Надеюсь, сегодняшнее утро окажется менее бурным, чем предыдущее. Хотя, признаюсь, мне уже стало интересно, с каким сюрпризом вы появитесь завтра.
Он чуть заметно усмехнулся уголками губ и, не дождавшись ответа, направился прочь по коридору. Его шаги эхом отдавались по мраморному полу.
— Вот же… — пробормотал Баки, глядя ему вслед. — Он тебя явно запомнил.
— Ладно, давай по кабинетам.
Я зашла в аудиторию, немного раньше времени, всегда предпочитаю приходить пораньше, чтобы выбрать место у преподавательского стола. Так спокойнее. Так тише. Я не люблю толпу за спиной. Особенно когда в этой толпе могут быть такие, как они.
— О, а вот и наша мулаточка пришла, — с усмешкой протянул кто-то из первого ряда.
— Гляньте, гетеро-глазая королева, — бросила девчонка сбоку. — Смотри ей в глаза и ты больше не проснёшься.
Смех. Не громкий, но язвительный, как тонкий нож под рёбра. Я промолчала. Прошла вперёд и села у самого края. Иногда мне хочется исчезнуть. Раствориться в воздухе, стать невидимой. Но, увы, глаза и кудри слишком быстро выдают меня.
— Ну и наряд, — опять голос. Девушка позади. Я слышу, как она тянет жвачку. — У неё, походу, стиль «плевать на всех».
— Да ладно, это же «пижама, но модно», — влезает вторая, и обе хихикают.
Я сжимаю пальцы в кулак под столом. Вдох. Выдох. Говорить ничего не буду. Да и не смогу.
Они говорят о моих волосах. Снова.
— Не может быть, что это её. Это ж надо каждый локон вылизывать щипцами.
— Или у неё афро-папа какой-нибудь был.
Они смеются, а я замираю. Не двигаюсь. Просто смотрю в тетрадь, притворяясь, будто читаю что-то очень важное. Хотя перед глазами всё плывёт.
Спасает только одно, голос профессора.
— Доброе утро.
Профессор Мур вошёл уверенно, сдержанный, спокойный, он не нуждался в громкости, чтобы его слушали. Вся аудитория сразу притихла, почти механически. Он вытащил папку, взглянул на нас и начал:
— Сегодня мы начинаем изучать основы психологии. И я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь: психология это наука о человеке. О мыслях, эмоциях, поведении. Но главное — о причинах. Всё, что делает человек не случайно. Даже самые разрушительные слова это отражение внутренних процессов.
Он подошёл к доске и начал писать:
Объект психологии — психика. Предмет закономерности функционирования и развития психики.
— Мы разберём, что такое восприятие, мышление, воля, эмоции. Почему человек может обидеть другого, и сам не осознавать этого. И как это влияет на личность и судьбу.
Я слушала внимательно. Пыталась впитать каждое его слово. Как будто от них зависело моё равновесие. Он не знал, как вовремя начал именно с этого. Он не знал, что говорил почти прямо обо мне.
— А теперь откройте тетради. Напишите тему: «Структура психики. Сознание, подсознание и бессознательное». Мы разберём, как они взаимодействуют.
Некоторые зашушукались. Кто-то из девчонок снова хихикнул. Но я не обращала внимания.
Обеденное время — это всегда странный промежуток. Он вроде как обещает тебе передышку, но вместо этого только подчёркивает, насколько ты один. Когда пары идут ты занят, в потоке, в движении. Но стоит им закончиться, и тишина внутри становится почти оглушающей. Особенно если вокруг кто-то смеётся, обнимается, строит планы, договаривается поесть вместе… а ты просто наблюдаешь, как будто смотришь фильм про чью-то чужую молодость.
Я прошлась по университетскому двору просто чтобы не стоять в центре потока студентов. В магазинчике неподалёку, уже почти на автомате, взяла любимые кислые мармеладки. Они были яркие, приторные, с этой дерзкой кислотой, которая щекочет язык и нос, и каждый раз это ощущение как удар током.
Зал отдыха был полупустой: пара студентов у окна, трое у автомата с кофе. Я устроилась на одном из мягких тёмно-синих пуфиков в углу, где было чуть темнее. Расположившись поудобнее, открыла мармеладки, вытащила пару штук и посмотрела на них, как на некое произведение искусства. Знаете, в этих мелочах тоже есть поэзия.
Достала телефон. Сделала фото: ладонь, яркие мармеладки, фон слегка размытый. Вписала подпись:
«Такие кислые, как лица некоторых людей»
И выложила в сторис.
Я не ждала реакции. Это было больше для себя. Мой маленький способ говорить с миром на своих условиях. Пусть даже в этом мире только я, Баки и мама с фейкового аккаунта, где она подписана как «Flora from garden»
Я откинулась на пуф, скрестила ноги, уставилась в потолок.
— Необычный выбор подписи, — раздался голос, низкий, уверенный, с легким оттенком иронии.
Он не должен был прозвучать так близко, но почему-то он как будто пронзил воздух. Я резко обернулась.
Он стоял чуть сбоку от меня, прислонившись к колонне. Черная рубашка сидела на нём идеально, рукава закатаны, открывая запястья, такие тонкие, мужские, сильные. Часы на руке блеснули в свете. Его рост был, мягко говоря, впечатляющим. Он возвышался надо мной, и не только физически — аурой, внутренней структурой, осанкой. Казалось, он всегда знает, что сказать. И как встать. И как смотреть.
А его глаза…
Серо-голубые. Почти ледяные. Тихие и страшно внимательные. В них не было тепла, но было что-то больше. Как будто он видел не внешнее. Как будто заглядывал туда, куда я сама боюсь смотреть.
— Мистер Дарроу, — выдавила я, нервно улыбаясь. — Вы… здесь?
— Я здесь часто, — ответил он спокойно, всё ещё глядя на меня. — А вы почему одна?
Я чуть дёрнулась.
— Ну, я стараюсь держаться в тени. Это моё… хобби.
— А вот сторис ваши явно из тени выходят, — он склонил голову чуть вбок. — Вы пишете остро. Умеете выражать суть. С юмором, но и с явной защитной бронёй.
— Это просто сарказм.
— Сарказм — это острое оружие у тех, кто устал от нападений, — сказал он почти не думая. — Оно не делает вас слабой, но делает предсказуемой. А это, Аврора, может быть опасно.
Он произнёс моё имя иначе. Не как все. Не небрежно, не на автомате. Он его выделил, будто подчеркнул. Мне стало жарко в груди. Странно. Смущающе. Опасно приятно.
— Я просто ем мармеладки.
— Вы не «просто» делаете что-то. Вы всё делаете с определённой целью. Даже уединение это способ общения.
Он говорил, будто это не диалог, а лекция. Но при этом не было ощущения, что он давит. Это было… как размышление вслух, как если бы он делился внутренним наблюдением, а не оценивал.
— А вы… всегда так анализируете студентов в обеденное время?
Он усмехнулся. Легко, почти незаметно.
— Только тех, кто интересен.
Я застыла. И не знала, как на это реагировать. Внутри что-то ёкнуло. Язык хотел спросить: почему? чем? Но я просто сжала мармеладку в пальцах.
Он посмотрел на часы.
— Через пятнадцать минут у вас когнитивная психология, а у меня пара в другом корпусе.
Он отошёл от колонны, всё так же неспешно, с этой хищной, выверенной пластикой. Остановился на секунду:
— Не опаздывайте. И… не позволяйте никому кислить ваш день, кроме мармеладок.
И ушёл.
Я сидела, смотрела в пустоту, пока внутри всё гудело, будто после удара молнии. На экране телефона мигало уведомление:
Сторис просмотрена: Х. Дарроу.
Почему он знает о моей соцсети? Искал меня? Но зачем? Кто я для него? Просто студентка. Первая неделя учёбы — он видел десятки таких. К чему тогда эти разговоры? Почему так пристально всматривается, почему ощущение, будто я на ладони, будто он копается в моих мыслях, не спрашивая разрешения?
Я должна отстраниться. Оградиться. Я не могу себе позволить ещё одну иллюзию безопасности. Он — преподаватель. А я — студентка. Никаких больше бесед, никаких «интересно», никаких «не позволяйте портить день». Только учёба. Только дистанция.
После последней пары я пулей вылетела из университета, закинула рюкзак на заднее сиденье своей машины и захлопнула дверь. Глубоко вдохнула, пытаясь унять напряжение в груди. Это чувство такое тревожное, липкое, оно снова возвращалось. Особенно после его взгляда. Его слов. Всё это заставляло меня внутренне сжиматься.
Дорога до клиники пролетела на автопилоте. Я уже пять лет хожу к миссис Бёрд, к женщине, которая не просто меня слушает. Она помнит всё. Каждый шов на моей боли. Каждый мой страх. Она никогда не давит и не задаёт вопросов, пока я сама не готова говорить. Она просто… рядом. И этого всегда было достаточно.
Клиника встретила привычным уютом. Белые стены, запах травяного чая, тишина в коридорах. Я поднялась на второй этаж и чуть улыбнулась, толкнув знакомую дверь.
— Здравствуйте, миссис Бёрд, — сказала я и сразу села на свой любимый угол дивана. Он всегда будто подстраивался под меня.
— Привет, Аврора, — мягко отозвалась она, откладывая блокнот. — Как твоя первая неделя?
Я пожала плечами, опуская взгляд.
— Похоже на школу. Только здесь чуть больше пафоса и чуть меньше фильтров на лицах.
— Ты говорила, что хотела начать всё заново, — напомнила она бережно. — Получилось?
Я тихо усмехнулась.
— Люди не дают мне такой возможности. Слишком… отличаюсь, видимо. Некоторые не могут удержаться от комментариев.
— Кто-то особенно задел?
— Вся группа. Комментарии, смешки, особенно из-за глаз. Девочки ещё обсуждали мои волосы, как будто я не человек, а экспонат.
Я потёрла лоб.
— И есть ещё кое-что. Или, точнее, кто-то. Один из преподавателей. Мистер Дарроу.
Она чуть выпрямилась, но лицо осталось спокойным.
— Что с ним?
— Он… странный. Не в плохом смысле. Просто… когда он рядом, я будто вся сжимаюсь внутри. Он смотрит так, будто видит насквозь. Говорит спокойно, но это заставляет настораживаться ещё больше. Пугает, что я не могу понять опасность он или нет. А это чувство… оно возвращает меня туда.
Миссис Бёрд на мгновение помолчала, прежде чем сказать:
— Аврора, я понимаю, о чём ты говоришь. Он не сделал ничего конкретного, но сам факт мужского присутствия и внимания, особенно от фигуры власти, может вызывать автоматическую тревогу. Это не про него, это про твой опыт.
Я кивнула. Грудь сдавило.
— Я знаю, Хитклифф не он. Я знаю, что он не тот учитель. Но это тело… оно не знает. Оно вспоминает всё само.
Она чуть наклонилась вперёд, голос её стал ещё тише, почти шёпотом.
— Когда тебе было тринадцать… тот человек тоже был преподавателем. Твоим. Ты была ребёнком, а он взрослым. И он предал всё, что должен был защищать. Поэтому ты имеешь право на страх, даже если разумом понимаешь, что сейчас всё иначе.
Я откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. Голова гудела.
— Иногда мне кажется, что я просто навсегда поломана. Что даже если всё будет хорошо, я всё равно не смогу доверять. Никому.
— Ты не поломана, Аврора, — мягко, но твёрдо сказала она. — Ты выжившая. И ты уже доверяешь. Хоть немного. Хоть здесь.
Я открыла глаза. Она смотрела на меня по-доброму, как всегда. Без жалости. Без страха. С уважением.
— Я просто не хочу снова ошибиться.
— И ты не обязана спешить. Главное продолжать замечать, что ты чувствуешь. И не обесценивать это.
Я молча кивнула. Сеанс почти закончился, но чувствовалось, что внутри стало чуть легче. Я не одна и не безумна, я имею право бояться. И, может быть, однажды я снова смогу дышать свободно.
Из кабинета я вышла, плотно запахнув куртку, словно могла так укутать себя от всех чувств, которые вылезли наружу во время сеанса. Сердце стучало уже не так громко, но тело оставалось ватным, как после долгого плавания в холодной воде.
Снаружи уже начинало темнеть. Сентябрьское небо подкрашивалось мягким золотом и фиолетовыми тенями. Я задержалась на ступеньках клиники, вдыхая прохладный воздух, в котором уже ощущалась скорой осени тишина.
В голове звучали слова миссис Бёрд.
«Ты — не поломана»
Иногда я цепляюсь за них, будто за спасательный круг. Она знает, когда напоминать мне, что я не просто след от чего-то плохого. Что во мне есть больше, чем воспоминания. Я села в машину, положила руки на руль, но не завела её сразу. Просто сидела. Смотрела вперёд, на парковку, на людей, проходящих мимо.
На ум снова пришёл мистер Дарроу. Его взгляд не агрессивный, не властный, но… проникающий. Слишком внимательный. И это беспокоит. Я не хочу, чтобы он замечал меня. Не хочу, чтобы у него была власть надо мной хотя бы эмоционально. И при этом… во мне будто бы что-то тянется к этой внимательности. Как будто внутри меня живут два разных человека: один пугается, второй тянется. Это пугает ещё сильнее.
— Хватит, — шепчу себе. — Он просто преподаватель. И я просто студентка.
Я завожу машину, музыка из радио звучит слишком резко, я тут же убавляю громкость. На заднем сиденье слегка шуршит пакет с учебниками, на пассажирском моя сумка и мармеладки, которые я так и не доела. Кислый вкус снова всплывает в памяти. Он почему-то ассоциируется с безопасностью. Может, потому что кислое я выбираю сама. Оно не навязывается.
На обратной дороге я мысленно составляю себе план на вечер: приготовить чай, закрыть шторы, почитать конспекты. Позже теплая ванна. Без разговоров. Без соцсетей. Без чужих лиц. Только я, моё тело и мой покой. Или хотя бы попытка.
Дом встречает привычным светом. Мама в саду, папа, вероятно, ещё на работе. Я быстро поднимаюсь наверх, сбрасываю сумку, скидываю одежду, иду в душ — долго, с горячей водой, как будто она может смыть всё то, что застряло внутри. А потом пижама, чай с ромашкой и любимое место на балконе. Вечерний Нью-Йорк гудит вдалеке, а я сижу в коконе.
Телефон пиликает. Новый комментарий под фото мармеладок:
«Некоторые лица — вовсе не кислые. Просто привыкли держать выражение серьёзности.;)»
Имя: Хит Д.
Я замираю. Медленно опускаю телефон на колени. Он специально это делает? И почему я не удаляю комментарий сразу?