Театр, которого мы не выбирали

Отель, в который сбежал Роуэн, был небольшим, почти неприметным — двухэтажное здание на окраине университетского городка, с облупившейся вывеской «В парке» и ковром, который видел слишком много чемоданов. Роуэн выбрал его именно за это — за безликость. За возможность исчезнуть, не объясняясь.

Он пробыл там три дня, ни с кем не разговаривая. Завтрак заказывал в номер, вечером выходил на короткие прогулки к парку, где воздух пах выцветшей листвой и кофе из ближайшей пекарни. Три дня, за которые никто не постучал в дверь и не произнёс его имени. Он почти расслабился. Почти.

Он знал: мисс Линн Беверли наверняка устроила осаду его комнаты, стучала по соседним дверям, ловила каждого встречного с вопросом, не видел ли кто «того самого рыжего». Её энергия была разрушительной. Но это уже не его дело. Он не мог оправдать её ожидания. Он даже не смог стать софитом своей матери.

Его задача проста — сидеть тихо и не позорить фамилию отца.

Не свою фамилию. Его.

В утро начала занятий он вернулся. Университет уже дышал иначе — громче, увереннее. Возле входа в общежитие стояли коробки, чемоданы, студенты смеялись, звенели ключами, кто-то бегал по лестницам, пытаясь отыскать нужную комнату. За эти дни в корпусе для гуманитариев стало заметно больше людей. Но, к счастью, никто не выделялся — тихие, собранные, погружённые в свои дела. Он чувствовал себя среди них почти безопасно.

В комнате было немного пыли — следы его бегства. Он открыл окно, впуская воздух, и привычно начал собирать портфель. Пара новых тетрадей, ручка, студенческий пропуск. Он переоделся: вместо рубашки — свободная хлопковая футболка, лёгкие серые брюки, безупречно выглаженные, но уже не из тех, что носил «сын Эшфорда». Сентябрьское солнце ещё держалось, словно не хотело отпускать лето, и он позволил себе редкую слабость — выйти без куртки или пиджака.

Кампус жил. Возле фонтанов кто-то играл на скрипке, звук разносился по аллеям и смешивался с гулом голосов. Группы студентов расселись на траве, обсуждая расписание, листая телефоны. Возле библиотечного корпуса художники уже разворачивали мольберты. Всё это напоминало не университет, а странный город, где все заняты своим искусством.

Роуэн обходил толпы стороной. Шёл вдоль зданий, выбирая самые тихие тропинки, где шаги терялись в шуме листвы. Он не искал взглядов, не ловил чьи-то голоса. Просто двигался туда, где на расписании значилось первое занятие.

Аудитория оказалась небольшой, с мягким рассеянным светом и рядами тёмных деревянных парт. Табличка на двери гласила: «История современной литературы». Тихий и безопасный предмет. Именно то, что нужно.

Он вошёл первым и занял место у окна. Преподаватель пришёл через пару минут — невысокий мужчина в очках, с усталым лицом и рукой, привыкшей держать мел. Его голос был негромкий, но уверенный, с тем оттенком монотонности, который не раздражает, а, наоборот, успокаивает. Он не требовал внимания — он просто существовал в своём ритме.

Роуэн слушал. Сначала машинально, потом — по-настоящему. Лекции про то, как слово перестало принадлежать писателю, как смысл зависит от читателя, а текст — это только половина разговора. Всё это звучало ровно и пусто. Как будто кто-то говорит про мир, который продолжает существовать по своим законам, а он — уже нет. Он не искал в этих словах вдохновения или идей; для него это было просто движение воздуха. Он делал пометки в тетради, ровным, аккуратным почерком, и впервые за долгое время чувствовал не интерес, а именно спокойствие — ту тихую пустоту, где ничего не требует от него усилий. Просто слова, которые можно записывать, не пытаясь понять, зачем они нужны.

Перерыв между парами длился всего полчаса. Преподаватель, собирая бумаги в аккуратную стопку, заметил, что большинство студентов ушли перекусить или прогуляться, и, не поднимая взгляда, сказал:

— Можете остаться, если хотите. Я не выгоняю.

Роуэн коротко кивнул, не видя смысла выходить. Он и так не любил толпы, да и шум столовой действовал на нервы. Остался сидеть у окна, глядя, как на улице ветер гоняет по дорожке одинокий лист бумаги, потом повернулся к тетради и пару минут машинально выводил ровные строки — не слова, а просто линии, чтобы занять руки.

Минут через двадцать он поднялся. Ровно, без спешки. Убрал тетрадь в портфель, проверил расписание и вышел в коридор. Университет уже звучал громче — гул голосов, шаги, звон металла от упавшей ручки где-то в соседней аудитории. Следующий предмет находился в другом корпусе. Он шёл туда, не торопясь, с тем же равнодушным вниманием к деталям — светлый камень пола, запах пыли и свежей краски, гулкие шаги. Всё это казалось одинаково правильным и бессмысленным.

Вторым предметом в расписании значилась «Введение в историю искусства и сценических форм» — дисциплина, которую гуманитарии делили с частью студентов театрального факультета. Формально это была общая теория, но на практике превращалась в оживлённую площадку для тех, кто не умел сидеть спокойно.

Аудитория оказалась просторной, с высокими потолками и рядами широких окон. Уже с порога там стоял гул — кто-то спорил о театре эпохи Возрождения, кто-то громко смеялся над репликой преподавателя, а пара студентов в центре явно репетировала диалог. Воздух был густым, наполненным чужими голосами, жестами, энергией.

Роуэн замер у двери, едва переступив порог. После тихой, сосредоточенной литературы это место казалось хаосом. Преподаватель — женщина лет сорока с коротко подстриженными тёмными волосами и крупными кольцами в ушах — объясняла что-то о композиции движений на сцене и одновременно просила кого-то «не размахивать руками как мельница». Рыжий занял место в последнем ряду, там, где можно было смотреть, но не участвовать. Он слушал вполуха. Всё вокруг звучало слишком живо, будто весь зал был соткан из тех, кто ещё верит, что искусство способно что-то изменить. А он давно не верил ни в искусство, ни в смысл.

Он просто наблюдал — за словами, за интонациями, за тем, как преподаватель двигается, как кто-то из студентов повторяет её жесты. И невольно отметил: небрежная, шумная манера этого урока раздражала, но в ней было что-то... настоящее.

Последний предмет на сегодня обещал быть интересным. Роуэн пришёл слишком рано — не из усердия, а просто потому что не хотел тратить тридцать минут на хождение по шумным коридорам. Аудитория была пуста, воздух — застоявшийся и спокойный, как перед дождём. Он занял место у стены, снял наушники из кармана, включил фоновую музыку и опустился на парту, подложив руку под щёку.

Портфель он поставил на соседний стул — тихий, но однозначный жест. Для всех, кто захочет подсесть, это было предупреждением: место занято, не трогай.

Когда Эшфорд открыл глаза, аудитория уже наполнилась людьми. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко листал тетрадь. Молодой преподаватель, с короткой бородой и засученными рукавами, уже писал что-то на доске. Говорил он живо, легко, без лишней напыщенности. Тема — Современная литература и драматургия. Безопасный, тихий предмет, но всё же громче, чем хотелось бы.

Минут через десять за спиной послышалось короткое, уверенное:

— Извините, опоздал.

Роуэн не обернулся. Преподаватель поднял взгляд, но без раздражения, скорее с лёгким любопытством.

— И что же вы здесь забыли? Это лекция для первого курса.

— Вот именно, — отозвался голос. — В прошлом году я её пропустил. Подумал, что стоит начать с азов.

В аудитории проскользнула сдержанная улыбка — кто-то тихо хмыкнул. Преподаватель покачал головой, театрально вздохнул.

— Вы достаёте меня на всех моих занятиях, теперь решили и сюда забраться?

— Я любознательный, — ответил голос, слишком легко, с оттенком наглого веселья.

— Сядь уже, Кристофер, — сказал преподаватель, сдавшись.

Раздался лёгкий скрип стула, и прежде чем Роуэн успел поднять голову, чья-то рука спокойно подняла его сумку с соседнего сиденья и повесила на спинку его же стула — жест настолько уверенный и невозмутимый, что возразить было бы почти неловко.

Предупреждение проигнорировано.

Он почувствовал лёгкое движение воздуха, когда рядом опустился кто-то — высокий, уверенный, с запахом одеколона и кофе. В аудитории ещё оставались свободные места, но этот человек выбрал именно это. Роуэн, не поднимая взгляда, вернулся к записям, делая вид, что ничего не произошло. Но сосед всё равно был слишком близко — присутствие чувствовалось даже без взгляда. Слишком живое, слишком громкое, даже в молчании.

Роуэн упрямо смотрел только на доску. Линии мела, строчки заголовков, движения руки преподавателя — всё было лучше, чем видеть того, кто сидел рядом. Его неожиданно болтливый сосед, похоже, выбрал прямо противоположную стратегию: не смотреть на доску вообще, а изучать его. Слишком откровенно, слишком настойчиво. Взгляд ощущался кожей — то цеплялся за висок, то за профиль, будто проверяя, сколько времени нужно, чтобы вывести из равновесия.

Эшфорд держался. До последнего. Держался даже когда почувствовал на себе взгляд — откровенно цепкий, почти изучающий.

Не смотри, не реагируй.

Он медленно переписывал строчки в тетрадь, пока боковым зрением не уловил знакомое движение. Белые, почти серебристые растрепанные волосы с нелепыми завитками на концах не дотягивающими до слова кудри, улыбка — широкая, до абсурда уверенная в себе. В этих глазах было слишком много света. Слишком узнаваемого.

Крис будто чувствовал, как это действует, и ещё больше растягивал улыбку. Он не выглядел злым — скорее, играл. Так человек щёлкает выключателем, проверяя, где провод искрит. Он наклонился чуть ближе, заговорил негромко, с ленивым интересом:

— А ты, случайно, не тот сам...

— Нет, — резко перебил Роуэн, не оборачиваясь. Голос вышел хлёстким, чистым, поставленным. Слишком уверенным, чтобы спорить.

Крис усмехнулся.

— Даже не знаю, от чего ты отказываешься, — произнёс он тихо, с оттенком насмешки. И не отступил.

Роуэн чувствовал, как его спокойствие трещит, как воздух вокруг становится плотнее, насыщеннее. Блондин, не сказав больше ни слова, всё же продолжал смотреть — так, будто каждый вдох Эшфорда был сценой, которую он собирался разобрать по интонациям.

Пара закончилась на неожиданно лёгкой ноте — преподаватель закрыл тетрадь, отпил остатки кофе и махнул рукой, отпуская студентов. Скрипнули стулья, зашуршали рюкзаки, по залу пронёсся привычный шум: кто-то зевнул, кто-то громко позвал друга, кто-то уже вывалился в коридор.

Роуэн спокойно закрыл тетрадь, сложил ручку, поправил рукав. Он действовал размеренно, будто выполнял ритуал — без спешки, без взгляда в сторону. Но чувствовал. Боковым зрением — всё ещё тот самый взгляд. Прямой, внимательный, без всякого смущения.

Преподаватель, уходя, обернулся и бросил через плечо:

— Кристофер, если ты опять не сдал эссе — я лично повешу тебя на афише университета.

— Тогда хотя бы красивую фотографию выбери, — отозвался блондин не отводя взгляда от соседа.

Все засмеялись. Звук шагов, перешёптывания, хлопок двери. А потом — тишина. Роуэн не сразу понял, что остался один. Точнее — почти один. Он всё ещё слышал дыхание соседа. Тот не шелохнулся.

Эшфорд молча убрал тетрадь, проверил застёжку рюкзака, аккуратно сложил наушники. Вещи собирались не потому, что он спешил — наоборот, из бессмысленного упрямства. В каждом движении было что-то демонстративно размеренное, будто он доказывал самому себе, что может не замечать. Он знал, что Кристофер сидит рядом. Знал, что тот всё ещё смотрит. Но упрямо продолжал делать вид, что в комнате никого нет. Он не поднял голову даже тогда, когда тишина стала слишком плотной, а взгляд — ощутимым, как давление воздуха.

Выход был один — сбоку от него. И именно там, чуть развалившись на стуле, сидел этот парень, словно специально блокируя дорогу. Не смотрел на доску, не двигался. Только лениво следил за каждым его жестом. Можно было подняться, пройти, заставить отойти. Но это значило признать, что он заметил. А Роуэн не собирался давать ему это удовлетворение.

Так они и сидели — каждый в своём молчании. Один упрямо притворялся, что не чувствует взгляда. Второй — будто проверял, кто первый сдастся.

Так прошло минут пятнадцать или, может, целая вечность. Роуэн упрямо смотрел в стену, будто вырезая взглядом узор в белой краске, а его сосед продолжал наблюдать, не скрывая интереса. Дышал спокойно, чуть громче, чем нужно, будто специально, чтобы напомнить о своём существовании. Эта тишина между ними стала почти осязаемой — как натянутая струна, на которой кто-то время от времени пробует звук.

Когда дверь наконец скрипнула, звук прозвучал почти оглушительно. В аудиторию вернулся преподаватель, в одной руке кружка, в другой стопка тетрадей. Он застыл у входа, мгновенно считывая странную сцену: один парень сидит, упрямо отвернувшись к стене, другой, откинувшись на спинку стула, с самым беззастенчивым спокойствием разглядывает его.

— Господи, — выдохнул преподаватель и устало потёр переносицу. — Только не говорите, что вы тут выясняете, кто первый моргнёт.

Кристофер даже не повернулся к нему.

— Он явно выигрывает, — лениво бросил он, улыбаясь, но не отводя взгляда.

— Вон оба, — отрезал преподаватель. — Мне тут ещё нормальных студентов принимать, а не театральные дуэли устраивать.

Роуэн не шелохнулся, ожидая, что Кристофер наконец поднимется и уйдёт, но тот, вопреки здравому смыслу, даже не двинулся. Лишь чуть приподнял уголок губ, будто проверяя, сколько ещё продлится его терпение. Преподаватель постоял, тяжело выдохнул и вернулся к своим бумагам, очевидно решив, что пусть разбираются сами. Прошло ещё минут пять. Тиканье часов стало почти невыносимым. Наконец, преподаватель не выдержал.

— Вы что, до ночи тут сидеть собираетесь?

Роуэн молча посмотрел на стол, сдерживая раздражение. Но прежде чем он успел ответить, Кристофер небрежно облокотился на спинку стула, глядя прямо перед собой, и сказал спокойно, без всякой бравады:

— Я — да.

Преподаватель посмотрел на него, потом на Роуэна и махнул рукой, сдаваясь.

— С ума сойдёте оба, — пробормотал он.

Преподаватель больше не стал ничего говорить. Он поставил кружку на кафедру, достал мел и начал что-то писать на доске, строчка за строчкой, погружаясь в свою подготовку к следующей группе. Скрип мела был единственным звуком, разбавлявшим вязкую тишину между двумя парнями.

Роуэн сидел неподвижно, продолжая смотреть в стену. Что я делаю? — мелькнуло в голове. Это же глупо. Бессмысленно. Мы тут как два идиота. Но стоило ему подумать об этом, как внутри стало ещё отчётливее: этот парень действительно мог сидеть здесь до ночи. Хоть до утра. И его это, похоже, даже забавляло.

Он сжал пальцы, вздохнул и наконец поднялся. Решил, что не будет больше играть в эту странную дуэль. Но заставить себя повернуться — не смог. Это значило признать, что они взаимодействуют. Что он — не просто случайный сосед. Движение привлекло внимание обоих: преподаватель оторвался от доски, Крис поднял глаза. Рыжий смотрел строго перед собой, чувствуя, как глупо всё это выглядит. Ну уж глупее точно не будет, — подумал он.

И, не сказав ни слова, залез на парту и мягко спрыгнул с другой стороны, чтобы даже не оказаться в линии взгляда блондина. Шум от его движения отозвался в пустой аудитории, как хлопок двери.

Блондин медленно склонил голову, следя за ним с интересом, а уголки его губ дрогнули в почти невидимой улыбке — не издевательской, а скорее озадаченной. Он рассмеялся — громко, неожиданно, слишком живо для пустой аудитории. Смех прокатился по стенам, отразился эхом и прозвучал так, будто в комнате их было десятки. Преподаватель вздрогнул и резко выдохнул:

— Боже, Кристофер, ты можешь хоть иногда вести себя как нормальный человек?

— Нет, сэр, — ответил тот всё так же легко, без капли раскаяния, откинувшись на спинку стула.

Роуэн, не оборачиваясь, уже шёл к двери. Почти добрался до выхода, когда услышал за спиной:

— Эй, актёр без сцены, — голос Криса звучал слишком спокойно, чтобы это было просто подколкой. — Тебе не убежать, знаешь? Рано или поздно придётся повернуться.

Роуэн не ответил. Дверь закрылась за ним мягко, но её звук прозвучал как последняя нота в слишком долгой репетиции.

***

Вечером в дверь снова раздался стук — настойчивый, уверенный, тот самый, который уже начинал звучать как фирменный ритм безумия. Роуэн замер, лежа на кровати, и только перевёл взгляд на ручку двери.

Три удара. Пауза. Ещё два.

Он уже знал, кто там.

— Мистер Эшфорд, я знаю, что вы в комнате! — голос мисс Беверли, слишком бодрый для вечера, прорезал тишину, как тревожный будильник. — Мы ведь договорились, что вы подумаете! Это всего лишь встреча, короткий разбор пьесы, ничего страшного!

Он закатил глаза, даже не вставая. В голове промелькнула усталая мысль, что эти люди, видимо, способны осадить крепость одним энтузиазмом.

— Я всё слышу, не делайте вид, будто вас нет! — не унималась она. — Вы же не сможете всё время прятаться от театра!

«Посмотрим», — сухо подумал Роуэн, не произнося ни звука. Он слушал, как её каблуки постукивают о пол, как голос то приближается, то отдаляется — мисс Беверли явно пыталась расслышать хоть малейшее движение за дверью. Ему стало даже немного смешно.

Университет, который должен был стать тихим убежищем, превращался в сумасшедший дом на колёсах. Эти театралы, казалось, черпали энергию из собственного безумия.

Когда шаги наконец стихли, Роуэн перевернулся на бок, уткнулся лбом в подушку и тихо выдохнул.

Нет. В этот раз точно нет.

Пусть хоть стены обивают своими пьесами — дверь он больше не откроет.

***

Проснулся он слишком рано, даже по меркам жаворонка. За окном ещё тянулся полумрак, и в общежитии стояла почти священная тишина — ни шагов, ни голосов, ни хлопков дверей. Роуэн сел, потер ладонями лицо, несколько секунд посидел неподвижно, потом встал.

Накинул свободную футболку, старые спортивные штаны, натянул кроссовки, проверил наушники. Музыка включилась сразу — ровный ритм, без слов. Он размял плечи, сделал пару движений, чувствуя, как мышцы ещё цепенеют от сна, и вышел в коридор. Общежитие спало. На стенах мигали дежурные лампы, где-то внизу глухо гудела вентиляция. Он спустился по лестнице, выскользнул наружу и вдохнул прохладный воздух. Утро пахло мокрой травой и холодом. Хороший запах — честный, ни от кого не зависящий.

Он начал с лёгкого бега, просто чтобы разогреться. Университет в это время выглядел чужим: пустые дорожки, мягкий свет на стеклянных фасадах, ни одного голоса. Он бежал, не думая, только следуя ритму дыхания.

Новый маршрут вывел его за пределы корпуса, туда, где тянулся зелёный склон. За деревьями открывалась небольшая поляна, и он уже собирался свернуть обратно, когда заметил движение. На траве, под первым солнцем, группа студентов делала растяжку — синхронно, с утренним энтузиазмом, который в такую рань казался почти неприличным. Кто-то громко считал, кто-то смеялся, кто-то воскликнул что-то вроде: «Тянем до вдохновения!»

Роуэн мгновенно замедлил шаг, потом резко развернулся и побежал в противоположную сторону.

Отлично. Теперь они и по утрам вылезают.

Он выдохнул сквозь зубы.

— То ли эти театралы преследуют меня, то ли судьба просто очень остроумна.

Теперь у него появилась цель — простая, но твёрдая: во что бы то ни стало избегать их до конца выпуска.

После пробежки он заварил быструю овсянку — безвкусную, но тёплую, такую, что не требовала ни усилий, ни вкуса. Пока ложка остывала в чашке, Роуэн привёл себя в порядок: умылся, собрал волосы, выбрал одежду — просто чтобы соответствовать. Песочная рубашка с мягким воротом, оливковые брюки, тонкий ремень, тёплый серо-коричневый свитер, который не привлекал к себе внимания. На запястье — тёмный кожаный браслет, единственная вещь, к которой он всё ещё относился бережно.

Он отправился в библиотеку, где воздух стоял неподвижный, как в музее. Там не пахло кофе или пылью — только бумагой, временем и тишиной. С полок он снял несколько справочников по дисциплине и добавил наугад пару томов, чтобы хоть чем-то занять себя вечерами: «История символизма в сценическом искусстве», «Психология актёрского восприятия», «Арто и театр жестокости», «Семиотика движения», «Французский театр XX века».

Парень устроился за столом у окна, лениво листая страницы. Книги шуршали ровно, успокаивающе. Иногда он проверял телефон: новые сообщения от секретаря факультета — сухие уведомления, без смысла и эмоций.

В сущности, я ничем не отличаюсь от растения в вазе, — подумал он, закрывая одну из книг. Просто стою. Красиво. И дышу.

Сегодня было две пары, и из-за количества выбранных книг пришлось собрать портфель, ощутимо утяжелив его. Первая — Французский язык и культура театра.

Он вышел из библиотеки, медленно направляясь к корпусу, где проходили языковые дисциплины. Толпа студентов уже заполняла дорожки, разговаривая, смеясь, громко перебрасываясь фразами. Он не боялся шума и не сторонился людей — просто не видел в этом удовольствия. Все эти разговоры казались ему пустыми, как фон. Люди мелькали перед глазами, как кадры чужого фильма, где он был лишь зрителем.

Проходя мимо доски объявлений, он по привычке не смотрел по сторонам, пока краем глаза не заметил знакомое лицо. Остановился. На стенде висела фотография — крупная, с подписью от руки красным маркером: «Гордость факультета, пример дисциплины». Ниже — имя. Кристофер Арден.

Снимок был явно сделан преподавателем, нарушившим личные границы и чувство вкуса одновременно. На фото блондин стоял с беззастенчиво наглой улыбкой, в позе, будто специально позировал. Видимо, профессор действительно выполнил угрозу и «повесил» его за не сданное эссе. Роуэн невольно хмыкнул, почти беззвучно.

— Клоун, — тихо сказал он и пошёл дальше.

Музыка в наушниках снова закрыла мир, и шаги растворились в шуме коридора. Предмет оказался простым. Французский язык в их доме всегда звучал как фон — от матери, от её друзей, от случайных фраз, которые он когда-то впитывал, не задумываясь. Он знал его достаточно, чтобы говорить свободно, и потому на паре просто машинально водил ручкой по тетради, не слушая половину сказанного.

В голове упорно крутилась фамилия, которую он видел утром на стенде. Арден. В актёрских кругах её не знали разве что новички без опыта. Семья, о которой писали журналы и к которой относились с благоговейной завистью. Талантливая мать, гениальный отец, сын — продолжение бренда. Очевидно, что их «талантливый сын» оказался в этом университете. Наверное, его родители гордятся им, подумалось Роуэну. Он чуть сжал ручку, почувствовав неприятное знакомое жжение под рёбрами — что-то вроде зависти, смешанной с отвращением.

Он перевёл взгляд на преподавательницу. Слишком молодая, с энергией, которую хотелось приглушить. Говорила с энтузиазмом, как будто перед ней зал первокурсников, мечтающих покорить Европу. В её голосе звенела лёгкость, в каждом движении — театральная плавность. Роуэн слушал, но всё больше раздражался. Особенно когда она закончила занятие и с улыбкой начала раздавать листы.

— Это бланк для совместной работы, — сказала она радостно, будто сообщала о подарке. — К концу недели нужно указать имя партнёра и ваш уровень знаний.

Роуэн молча взял листок, глядя на пустые строки.

Имя партнёра.

Прекрасно.

Он сложил бланк пополам, убрал в тетрадь и коротко подумал: Неприятненько.

На второй паре Роуэн поймал себя на мысли, что этот университет ему не нравится. Даже слишком не нравится. Всё здесь казалось искусственным — от вычищенных до блеска коридоров до улыбок, которыми преподаватели прикрывали усталость. Хотя, если быть честным, с его детством это место подходило ему идеально.

С самого рождения из него растили театральную библию — ту, что должна знать всё, уметь всё, чувствовать всё. Театр — это не только слово, это движение, дыхание, музыка, истина, — когда-то повторяли ему, пока он не перестал слышать. Теперь все эти святые заповеди звучали как выученные заклинания, которыми взрослые усыпляют совесть.

Роуэн больше не дышал этим благоговейным театральным наркозом, отключающим здравые клетки мозга. Ему бы куда больше подошёл лингвистический университет, спокойный и сухой, где слова анализируют, а не произносят с чувством. Именно туда он и хотел податься, если бы не неожиданное решение отца.

Нет. Не отца.

Он был слишком занят, чтобы что-то решать.

Это явно сделала та женщина.

Роуэн заглянул в столовую, не испытывая ни голода, ни интереса — просто необходимость поесть, как ставить галочку в списке бытовых нужд. Взял лёгкий обед: салат, кусочек хлеба, воду. Сел за свободный стол у окна, где было чуть тише. Листья салата шуршали под вилкой, и даже еда казалась утомительной. Он достал из тетради бланк по французскому, развернул, пробегая глазами условия: «выбрать партнёра», «определить уровень владения языком», «совместная устная презентация».

Прекрасно.

Он машинально прикинул, кто из группы говорил без ужасного акцента. Пара имён мелькнула в голове — если их ещё не разобрали, стоило подойти первым, чтобы не остаться с кем попало. Он дожёвывал очередной лист салата, когда бланк внезапно исчез из рук. Порыв ветра? Нет. Гораздо хуже.

Над столом повис знакомый голос — ровный, наглый, будто это не вторжение, а невинное любопытство:

— Что это у тебя?

Роуэн не поднял головы. Он знал этот тембр, эту лёгкую тень улыбки в голосе. И всё равно продолжал смотреть в тарелку, будто от количества листьев салата зависела судьба мира.

— Французский, да? — голос стал чуть ближе, и по звуку можно было понять, что человек наклонился через стол. — Какое совпадение. Я ведь обожаю делать вид, что понимаю что-то по-французски.

Роуэн молча потянулся за бланком, не поднимая взгляда.

— Верни.

Крис не спешил.

— Знаешь, ты так на меня даже не посмотрел, а я уже чувствую, что у нас... взаимопонимание.

Роуэн сдержал вздох, всё тем же ровным голосом произнёс:

— Ещё одно слово, и я брошу в тебя вилку.

Крис без приглашения опустился рядом, как будто место изначально принадлежало ему. Развернул свою тонкую папку — единственное, что, похоже, считал нужным носить на пары, — и начал в ней копаться, выудив ручку с таким видом, будто сейчас займётся чем-то важным и, разумеется, бесспорно гениальным.

Роуэн не отрывал взгляда от тарелки, но краем глаза видел, как тот что-то чертит, заполняет, пишет. Даже не пытался представить, что именно.

Скорее всего, очередная глупость, — подумал он.

Минуту спустя Крис закончил свои творческие мучения и, лениво приподняв бровь, уточнил, будто между делом:

— Кажется, у первокурсников ведёт мисс... как её... — он щёлкнул пальцами, вспоминая. — Та, что молоденькая, да?

Роуэн не ответил.

— Ага, понял, — сказал Крис с довольной улыбкой, как будто ему кто-то всё подтвердил. Он встал, небрежно сложил бланк пополам и, даже не взглянув на Роуэна, добавил: — Тогда всё отлично.

И ушёл. Просто взял — и ушёл.

Роуэн медленно выдохнул, открыл бутылку воды и сделал глоток, глядя куда-то в сторону. Мысль о том, что этот сумасшедший не был первокурсником, а значит, вряд ли ему вообще разрешат участвовать в базовых заданиях, немного успокоила.

Это же просто жульничество, — сказал он себе.

И впервые за день усмехнулся этой нелепой глупости.

Вечером он всё-таки выбрался в литературный клуб — не из интереса, а потому что так положено. В расписании значилось обязательное участие в одном из факультативов, и теперь этот пункт удобно совпадал с визитом мисс Беверли. Мысль о том, что можно игнорировать её не из принципа, а по уважительной причине, вызывала почти удовлетворение.

Клуб располагался в старом корпусе возле библиотеки — том, где потолки низкие, стены выкрашены в выцветший жёлтый, а пол скрипит, будто жалуется на усталость. Комната была просторной, со стульями, расставленными по кругу и большим деревянным столом в центре. На стенах — старые афиши и вырезки из газет, пожелтевшие от времени. Кто-то заботливо выставил чайник и тарелку с печеньем, хотя запах заварки смешивался с бумагой и пылью.

Участников оказалось человек десять. Разные — кто-то с блокнотом, кто-то с чашкой, кто-то с выражением «я просто сюда хожу». Вели обсуждение спокойно, почти интеллигентно, без театральных вздохов и демонстративных поз. Роуэн слушал вполуха, но признавал — здесь было легче, чем в любой аудитории. Люди не пытались что-то доказывать. Они просто говорили.

Сегодня разбирали роман, явно выбранный кем-то с чувством вкуса и лёгким мазохизмом — «По направлению к Свэну» Пруста. Два часа они рассуждали о памяти, времени и том, как запах мадленки может разрушить хрупкий порядок мира. Для кого-то это было откровение, для кого-то — вызов. Для Роуэна — просто фон. Не скучно, но и не близко. Он не читал таких книг. Слишком вязко, слишком много чувств, слишком мало смысла. Но слушать было можно.

Когда обсуждение закончилось, он поблагодарил организатора и вышел в коридор, где воздух казался чище, чем в комнате. Два часа прошли быстро, и, пожалуй, это было лучшим, что можно было сказать об этом вечере.

Новый учебный день прошёл ровно — ни хуже, ни лучше. Те же коридоры, те же лица, та же монотонность лекций. Всё шло по расписанию, без происшествий, без назойливых театралов, без громких голосов и блестящих улыбок. Даже Беверли, кажется, оставила его в покое. Это уже можно было считать успехом.

К вечеру Роуэн, не испытывая особого желания сидеть в душной комнате общежития, вышел прогуляться. Захватил с собой книгу из библиотеки — «Арто и театр жестокости» — и направился в ближайшее кафе. Там, где было чуть шумнее, чем хотелось бы, но достаточно спокойно, чтобы читать.

Он заказал чай, выбрал место у окна и устроился так, будто это временное убежище. Книга лежала раскрытой на столе, но взгляд всё время скользил к прохожим за стеклом — редкие люди, редкий свет, редкая жизнь.

Литературный клуб, к которому он теперь официально принадлежал, собирался всего два раза в неделю, а остальные три дня участие оставалось на усмотрение студентов. По разговорам участников он понял, что по выходным они иногда устраивают открытые чтения, где каждый мог выступить со своими текстами. Это звучало как пытка, но, к счастью, посещение этих мероприятий не было обязательным.

Всё это вполне устраивало Эшфорда. Тихое место, редкие встречи, отсутствие аплодисментов и внимания. И, пожалуй, впервые за долгое время он был действительно доволен сделанным выбором.

Нужно признать, что в четверг утро у Роуэна выдалось на редкость лёгким. Он проснулся без раздражения, даже не дождавшись будильника, и несколько минут просто лежал, глядя на потолок, пытаясь понять, что не так. Ни усталости, ни тяжести в груди. Даже странно. Вода в душе показалась не ледяной, а освежающей, а зеркало впервые за долгое время не вызывало желания отвернуться.

Он выбрал одежду аккуратнее, чем обычно — бордовый свитер с мягкой вязкой, в котором было почти уютно, тёплые серые брюки и светлые кеды. На запястье привычно лег кожаный браслет — подарок матери, единственная вещь, которую он не позволял себе терять. В уши вставил тонкие серебряные серьги-петли, не ради стиля, а скорее по инерции — без них казалось, будто чего-то не хватает.

Всё это вместе выглядело для него слишком собранно, почти нарочито. Но Роуэн решил не обращать внимания. Сегодня был французский. А значит сегодня ему с несомненной долей сожаления в голосе, должны сообщить, что Арден не может быть его партнёром. Он почти предвкушал этот момент. Мог бы даже изобразить лёгкую грусть для приличия, но искренняя улыбка наверняка выдала бы святотатственную радость.

Первую пару — Введение в историю искусства и сценических форм — он прошёл в редком состоянии внутреннего покоя. Даже слушал преподавателя, не испытывая раздражения, и пару раз отметил, что день складывается почти идеально.

На этой волне добродушия он был готов простить многое — даже чрезмерно звонкий голос мисс Дюваль, их молодой преподавательницы по французскому. Та входила в аудиторию с таким видом, будто жизнь — это нескончаемое утро в Париже, и все вокруг обязаны её за это любить.

— Мсье Эшфорд! — она почти подпрыгнула, заметив его в дверях. — Отлично, что вы пришли заранее! Я как раз разбирала ваши анкеты.

Он уже ощутил предвкушение и внутренне ухмыльнулся. Вот он, счастливый момент освобождения.

— И что ж, — продолжила мисс Дюваль, сияя, — ваш выбор просто великолепен! Старший студент с вашим акцентом — настоящая находка. Для вашего уровня это идеальный партнёр.

Роуэн молча взял лист, где в графе «партнёр» красовалось аккуратное, уверенное имя:

Кристофер Арден.

Роуэн моргнул. Потом ещё раз. Почувствовал, как настроение с бодрого сменилось на почти философское — из той категории, когда остаётся только признать: у Вселенной есть чувство юмора, и оно садистское.

После этого урок перестал иметь хоть какое-то значение. Слова мисс Дюваль тонули в гулком раздражении — её певучий голос звучал, как механическая шарманка, заевшая на одной счастливой ноте. Каждый раз, когда она произносила magnifique! великолепно или très bien! хорошо, Роуэн внутренне морщился, словно от слишком яркого света.

Он сидел прямо, как всегда, но взгляд его упирался в одну точку на парте, где строчка в тетради давно расплылась. Всё, что происходило вокруг, казалось до смешного нелепым: сияющие студенты, внимающие каждому слову, записывающие с энтузиазмом, будто их ждёт великая карьера переводчиков. Даже привычный запах мела в воздухе раздражал. В двух рядах от него, у окна, сидел тот самый студент, с которым он собирался стать в пару. Спокойный, сосредоточенный, с идеальным произношением — как раз тот, кого он отметил в списке ещё в первый день. Теперь это место было занято. У него украли не просто партнёра — у него украли тишину, возможность провести этот семестр без громких голосов и лишних улыбок.

И всё это — из-за Ардена.

Роуэн скользнул взглядом по классу, не позволяя себе повернуться полностью, но чувствовал: где-то рядом — смех. Не громкий, не издевательский, а просто присутствующий. Тот самый, который умел прожигать даже стены.

По дороге обратно в общежитие Роуэн чувствовал только всемирную усталость — ту вязкую, безразличную усталость, которая появляется не от дел, а от самого факта существования. Воздух казался густым, шаги — слишком громкими, а вокруг всё бурлило: группы студентов смеялись, обсуждали планы, кто-то таскал реквизит, кто-то на ходу жонглировал апельсинами. Он не обращал внимания ни на кого, пока кто-то не окликнул его:

— Роуэн Эшфорд? Ты же Роуэн, да?

Он обернулся, скорее машинально, чем с интересом. Перед ним стояла девушка — чуть ниже его ростом, но густые кудрявые каштановые волосы явно добавляли пару сантиметров. Тёплая кожа, крупные глаза, в которых блестело какое-то бесконечное добро. На запястьях поблескивали браслеты, на пальцах — следы краски. Её длинная юбка колыхалась от ветра, а из кармана торчали маркеры и свёрнутый афишный лист.

— Эсмэ, — представилась она, улыбаясь. — Эсмэ Дуарте. Из театрального. К сожалению, меня не было на первой репетиции, но говорят, это было великолепно.

Роуэн моргнул, с лёгкой заминкой переваривая информацию. Театральный. Ну конечно. Он коротко кивнул, не собираясь поддерживать разговор. День и так был испорчен одним театралом — второго он мог не пережить.

— Рад за вас, — сухо произнёс он и сделал шаг в сторону, намереваясь обойти её.

— Подожди, — Эсмэ потянулась за ним, явно не улавливая холодного тона. — Я просто хотела сказать, что~

— Оставь его, Эсме! — раздался мужской голос издалека. — Таким у нас не место!

Роуэн не сразу понял, кого именно задела эта фраза — её или его. Но Эсмэ резко обернулась на крик, и её мягкий голос стал неожиданно острым:

— Заткнись, Джей!

Несколько студентов, стоявших неподалёку, обернулись. Девушка всё ещё смотрела в сторону того, кто выкрикнул, с такой уверенностью, будто собиралась запустить в него кисточку. Роуэн воспользовался моментом, чтобы уйти. Он слышал, как она что-то добавила ему вслед, но не стал разбирать слова. После такого дня у него не осталось ни желания, ни сил разбираться, кто там из них художник, кто актёр, а кто просто очередной фанат театральных иллюзий.

***

На следующий день Роуэн решил, что мир вполне обойдётся без его присутствия. Прогулять пары — особенно Современную литературу и драматургию — казалось вполне разумным решением, учитывая вероятность встретить там своего нового «партнёра» по французскому. Вряд ли отец станет следить за его посещаемостью. Максимум — урежет финансирование. Ну, в худшем случае, можно будет написать брату: тот переведёт деньги, не задавая вопросов.

Он провёл день в комнате, обложившись книгами, как стеной. Читал всё подряд — статьи, заметки, справочники, лишь бы не думать. В какой-то момент глаза начали болеть, а буквы плыли, но он упрямо не закрывал книгу. Время тянулось вязко, как густой мёд.

Ближе к вечеру он всё же выбрался в столовую. Там было пусто — всего пара студентов, доедающих ужин. Перед закрытием выбор был убогим, и Роуэн с видом обречённости выбрал из того, что осталось. По выражению лица повара казалось, что сам он не стал бы это есть. С учётом последних дней его организм наверняка собирался отомстить.

Честно говоря, он вышел из комнаты не из голода, а из необходимости. Сегодня было обязательное заседание литературного клуба, и пропускать его не хотелось лишь по одной причине — Беверли могла появиться у его двери снова, а этого он не переживёт.

В клубе он уткнулся в чашку чая, сидя чуть в стороне. Листок с обсуждаемым текстом был перед ним, но взгляд блуждал где-то мимо. Всё же под конец он собрался и высказал пару нейтральных замечаний по композиции — ровно столько, чтобы не выглядеть статистом.

Когда обсуждение закончилось, большинство студентов поспешили разойтись. Роуэн не спешил. Он остался — просто сидел с чашкой, наблюдая, как двое из участников о чём-то спорят у окна, а воздух в комнате постепенно остывает. В тишине было что-то приятное. После шумных дней — почти роскошь.

Роуэн, допивая уже остывший чай, вдруг поймал себя на том, что ему не хочется уходить. Воздух в библиотечном зале был густой от запаха бумаги и чернил, свет мягко падал из настенных ламп, а тишина, нарушаемая шелестом страниц, казалась почти живой. Он подошёл к столу, где сидела куратор клуба — женщина лет тридцати, с очками на кончике носа и привычкой держать карандаш между пальцами, даже когда не писала.

— Могу я... просто приходить сюда и читать? — спросил он, чуть тише, чем собирался. — Без обсуждений. Так сказать, утонуть здесь в книгах.

Она приподняла бровь, посмотрела поверх очков — с тем вниманием, которое будто проверяет, шутит человек или говорит серьёзно. Потом тихо усмехнулась:

— У нас утопленников не регистрируют, мсье Эшфорд. Но библиотека в вашем распоряжении.

Роуэн кивнул, не отвечая. Женщина, видимо, решила, что он шутит, и вернулась к своим записям. А он подумал, что, может, впервые за долгое время нашёл место, где действительно можно исчезнуть — не драматично, не громко, просто раствориться между строк.

Не актер и не поэт понял, что больше не выдерживает этот университет, безо всяких драм. Просто констатировал факт, как будто заметил, что лампа перегорела или вода стала холодной. Всё вокруг казалось одинаковым — те же разговоры, те же лица, тот же бессмысленный энтузиазм. Роуэн написал секретарю короткое сообщение: «Нужна машина. Сегодня ночью». Ответ пришёл почти сразу, лаконичный и безэмоциональный: «Пять утра. Подъезд общежития».

Такого безумного желания вернуться в фамильный дом презрения у него не возникало с тех пор как... В принципе, точно не в сознательном возрасте. Он мог даже поспорить, что младенцем тоже не рыдал от желания вернуться в «золотую» люльку.

В пять утра его действительно разбудил знакомый голос — угрюмый, хрипловатый, с легким акцентом.

— Пора, мистер Эшфорд.

Этот мужчина всегда водил его машину. Огромный, больше похожий на вышибалу, чем на шофёра, с выражением лица, которое заранее осуждает любые отклонения от расписания.

Роуэн собрался, как полагается Эшфорду. Надел идеально сидящий костюм в тонкую полоску, поверх — песочное пальто. Волосы пригладил, уложил так, чтобы ни один завиток не выбивался. Снял серьги — маленький символ внутреннего бунта, который в доме Эшфордов выглядел бы как дерзость.

Из Нью-Йорка, где находился университет Сент-Клэр, до Коннектикута, где стоял фамильный дом, было всего около пяти часов езды. Если водитель превысит скорость — меньше четырёх. Это значило, что десять часов своих выходных Роуэн проведёт в дороге: туда и обратно. Десять часов с видом на трассу, бесконечную, как его собственная попытка убежать от того, что всё равно догоняет.

***

Дом встретил его знакомой, вымеренной тишиной — той, что звучала почти как упрёк. Воздух пах старым деревом, мрамором и чем-то безличным, как в музее, где экспонаты давно потеряли смысл. Пожилой дворецкий появился у двери ровно в тот момент, когда Роуэн пересёк порог, словно ожидал этого всё утро.

— Добро пожаловать, мистер Эшфорд, — произнёс он тем же ровным тоном, что и десять лет назад, что и пять, и два года назад, как и в любое другое время, словно говорить иначе просто разучился.

Роуэн передал пальто и хотел пройти наверх, но, бросив взгляд в сторону столовой, замер. Через открытую дверь виднелся знакомый силуэт.

— Как-то рановато ты вернулся, — прозвучал спокойный голос. — Разве не должен облизывать стены и сходить с ума, цитируя Шекспира?

Роуэн обернулся. За длинным столом сидел Грэм Эшфорд, старший брат, унаследовавший всё, что семья считала достойным наследования: русые волосы от отца, зелёные глаза матери и ту уверенность, что приходит вместе с властью. Высокий, безупречно собранный, он всегда выглядел так, будто даже случайная складка на рукаве — часть тщательно спланированного имиджа. Истинный Эшфорд, а не рыжая подделка.

— Разве я похож на человека, который цитирует Шекспира? — отозвался Роуэн, опираясь на дверной косяк. — Или я просто не знал, что выгляжу настолько... драматично?

Грэм отставил свой полуденный чай и усмехнулся чуть уголком губ.

— Иногда я думаю, что ты просто притворяешься нормальным, чтобы никто не заметил, насколько ты из этого выбиваешься.

Роуэн ничего не ответил. Прошёл внутрь, сел напротив, поставил локти на стол и сцепил пальцы. Между ними всегда было это расстояние — полтора метра фамильного наследия, которое не сократить никаким разговором.

Дворецкий появился бесшумно, как будто вырос из пола, и поставил перед Роуэном чашку с чаем. Не зелёным, как у Грэма, а чёрным с долькой лимона. Мелочь, но от неё в груди будто шевельнулось что-то похожее на благодарность. Видимо, старик всё ещё помнил, что он терпеть не мог зелёный чай. Хуже него мог быть только красный — за то, что назывался чаем, но им не был.

Роуэн повертел чашку в руках, наблюдая, как пар клубится над янтарной жидкостью. В доме Эшфордов даже пар подчинялся приличиям.

— Ну, — первым нарушил тишину Грэм, откинувшись в кресле и скрестив пальцы на столе, — как твои дела в актёрском?

Роуэн задержал дыхание, будто рассчитывал, что вопрос можно будет просто переждать, как сквозняк. Но пауза затянулась, и он всё-таки ответил:

— Я не пошёл в актёрский. Поступил на гуманитарный.

Воздух между ними стал плотнее. Грэм поднял взгляд — медленно, без вспышек, без осуждения, но в его лице появилось то сосредоточенное выражение, с которым он всегда рассматривал важные документы. Будто где-то в глубине сознания ставил на весы поступок брата, оценивая, насколько тяжким преступлением это считать.

— На гуманитарный, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Но ведь ты занимался этим с пелёнок. Музыка, сцена, дикция, пластика — мать говорила, ты подаёшь большие надежды. Тебя учили лучшие наставники. Ты же был словно рождён для этого.

Он произнёс это спокойно, без осуждения, но за словами чувствовался холод — не злость, а именно непонимание. Как если бы Роуэн заявил, что решил перестать дышать, потому что устал от воздуха. Грэм некоторое время молча смотрел на него, потом вернулся к своему чаю.

— Мать будет разочарована, — сказал он наконец. — Она устроила целую трагикомедию, когда узнала, что отец два года не оплачивал твои занятия. И настояла именно на этом университете.

Роуэн едва заметно усмехнулся, опуская взгляд.

Значит, он всё-таки оказался прав.

Его отец, Винсент Эшфорд, никогда не видел смысла во всём этом — в сценах, аплодисментах, театральных жестах. Искусство для него было пустой роскошью, на которое богатые люди тратили деньги от скуки, а талант — словом из рекламных буклетов. Он не был поклонником искусства, поэзии или театра. Но на удивление был поклонником Селесты Эшфорд, женщины, чья жизнь начиналась и заканчивалась на сцене.

Правда, даже это чувство не удержало его от измен. Когда Роуэну исполнилось четырнадцать, Селеста собрала чемоданы и уехала обратно во Францию — туда, где по ночам свет бликовал на бархатных кулисах, а сцена знала её лучше, чем семья. Она уехала, чтобы снова блистать. И оставила позади ребёнка, который слишком долго пытался соответствовать чужим ролям по её наставлениям.

Роуэн не выдержал. Разговор не был особенным — ничего нового, ничего резкого, просто всё то же вечное «ты мог бы», «должен был», «родился для этого». Но дыхание всё равно сбилось, будто воздух в доме стал тяжелее, а в грудной клетке ныло знакомое, утомительное ощущение — то ли вины, то ли пустоты, которую снова пытались заполнить чужими ожиданиями.

Он так и не сделал ни одного глотка. Тонкий пар от чая успел раствориться, оставив на поверхности лишь тёплое отражение света. Роуэн молча встал — движение ровное, без лишней резкости, то самое, что позволено лишь в присутствии слегка черствого, безразличного брата, который не задаёт лишних вопросов. Когда он дошёл до дверей столовой, не оборачиваясь, произнёс:

— All the world's a stage. Весь мир — театр

Голос прозвучал тихо, но отчётливо — с той же отточенной дикцией, что когда-то заставляла преподавателей аплодировать. Грэм усмехнулся — коротко, искренне, как человек, которого на миг выбили из равновесия.

— Ну хоть Шекспира ты не забыл, — сказал он вслед.

Роуэн не ответил. Лишь поднялся по лестнице, чувствуя, как под ладонью холод перил приятнее, чем разговоры о предназначении.