Театр, которого мы не выбирали

Машина двигалась плавно, будто старалась не тревожить дорогу. За тонированными стёклами город тянулся серыми полосами — чужой, неинтересный, одинаковый. Роуэн сидел на заднем сидении, уткнувшись взглядом в стекло, и видел своё отражение поверх пролетающих вывесок. Рыжие волосы, гладко зачесанные назад, упрямо ловили свет, даже сквозь серость утра. Он ненавидел этот цвет — слишком яркий, слишком живой, как напоминание о том, что он не принадлежит семье, к которой формально относился.

На нём был дорогой костюм, лёгкий, безупречно сидящий по фигуре. Серый, без акцентов. Такой носят люди, у которых есть цель.

У Роуэна цели не было, но костюм — был.

Он выглядел как человек, которого кто-то собрал по инструкции.

На сиденье рядом лежал конверт с эмблемой университета искусств «Сент-Клэр». Плотная бумага, аккуратная печать, подпись ректора и короткое письмо от отца. Без приветствий, без пожеланий удачи. Всего пару слов, написанные холодным, уверенным почерком:

«Оправдай вложенные в тебя деньги».

Он перечитал их один раз, второй, потом сложил письмо и убрал обратно в конверт.

Попытался почувствовать злость — не вышло.

Эти слова не ранили. Они были слишком знакомыми, как старая декорация, которую не меняют из года в год.

Университет искусств «Сент-Клэр».

Место для тех, кто слишком богат, чтобы работать, или слишком помешан, чтобы жить нормально.

Его отец выбрал вариант, где сын хотя бы не позорит фамилию.

Машина свернула к воротам кампуса. Высокие здания из светлого камня, стеклянные галереи, флаги с золотыми буквами, клумбы, подстриженные до сантиметра.

На парковке стояли чёрные машины, в витринах кафе блестели бокалы. Всё выглядело так, будто здесь даже воздух стоил денег.

— Приехали, мистер Эшфорд, — сообщил водитель, открывая дверь.

Роуэн кивнул. Вышел. Воздух был тёплым, густым, как перед дождём. На миг ему показалось, что этот город пахнет сценой — пудрой, металлом и старым деревом.

Он взял конверт, сунул в карман и направился к центральному зданию.

Его не интересовало, какие стены его теперь будут окружать.

Он ехал сюда не ради будущего.

Просто чтобы выполнить распоряжение

Кампус жил своей жизнью.

Хотя до официального начала занятий оставалась целая неделя, университет уже гудел, как улей. По дорожкам сновали студенты, таская папки, кофейные стаканы и огромные тубусы с рисунками. Из открытых окон доносились обрывки музыки, чей-то смех, хлопки дверей. Всё это было слишком живое, слишком громкое — и к Роуэну не имело никакого отношения.

Он шёл по центральной аллее, стараясь не смотреть по сторонам. Воздух пах пылью, мокрым асфальтом и ранним сентябрём. Белые фасады зданий ослепляли под солнцем, но он не замедлил шаг.

Административный корпус выделялся своей стерильной тишиной. Здесь никто не смеялся, не бежал — только деловито шуршали бумаги и цокали каблуки. В кабинете сидела женщина в строгом сером костюме. Её улыбка была такой же безупречной, как идеально подстриженные кусты у входа.

— Роуэн Эшфорд, верно? — уточнила она, не поднимая глаз от монитора. — Ваши документы уже готовы.

Она протянула ему тонкую папку. Внутри лежал студенческий билет, пропуск, карта кампуса и лист с выбранным направлением — Актёрское отделение.

Роуэн скользнул взглядом по строке и без колебаний достал ручку.

— Ошибка, — произнёс он тихо, вычёркивая слова и вписывая вместо них: гуманитарное отделение.

Женщина удивлённо приподняла бровь.

— Но, мистер Эшфорд, ваш отец указал—

— Я сам разберусь, — перебил он ровно. Тон был вежливый, но окончательный.

Секунду она колебалась, потом кивнула и вручила ему чистый бланк.

— В таком случае выберите курсы, которые вас интересуют.

Он быстро отметил литературу, историю искусства, французский язык и музыкальную теорию. Не потому что хотел — просто потому что эти слова звучали безопасно. Без софитов, без аплодисментов. Когда он протянул заполненный бланк обратно, женщина уже держала в руках ещё одну бумагу.

— Осталось выбрать факультетную группу, — сообщила она деловым тоном.

— Мне это не нужно.

— Боюсь, нужно. — Она улыбнулась чуть шире, как будто это было частью инструкции. — Это обязательное требование академии. Каждый студент должен состоять хотя бы в одном факультете. Музыкальном, театральном, литературном, изобразительном — в зависимости от склонностей. Это помогает вам... развиваться.

Слово «развиваться» прозвучало так механически, что Роуэн чуть не усмехнулся. Он взял список. Десятки названий, десятки направлений. Он не хотел ни одного.

Парень стоял в коридоре административного корпуса, прислонившись плечом к стене, и рассматривал список факультетов. Бумага пахла свежей типографией — как всё в этом месте, где даже воздух казался недавно выглаженным. Названия сливались в одну длинную вереницу: драматическое искусство, современная хореография, кинопостановка, изобразительное направление, сценическая речь, оперный вокал...

Он дочитал до конца первого столбца и ощутил, как наваливается привычная усталость.

Каждое слово звучало как приговор: шумное, живое, требующее участия. Только несколько строк не вызывали отвращения.

Классическая музыка — звучало безопасно. Спокойно.

Вокал — уже слишком громко.

А в самом конце, последним пунктом, мелькнуло Литературный клуб. Невнятное, без страсти, но тихое.

Он вздохнул, аккуратно сложил лист и направился в сторону корпуса классической музыки. Пусть будет музыка. Хоть она не требует лиц.

***

Кампус музыкального отделения стоял в стороне от остальных — светлое здание с арочными окнами и выцветшими афишами на стенах. Первый этаж занимали классы фортепиано и струнных, второй — мастерские художников, где пахло краской и растворителем, третий этаж был отдан дизайнерам и модельерам, а четвёртый — большому актовому залу, где иногда устраивали общие выступления.

Роуэн поднимался медленно, слушая звуки, доносившиеся из-за дверей: короткие фразы на итальянском, щелчки метронома, лёгкий гул голосов. Он открыл дверь в кабинет приёмной комиссии. За столом сидел мужчина в жилете и с очками на цепочке.

— Я по поводу зачисления в музыкальную группу, — сказал Роуэн ровно.

— Инструмент? — спросил тот, не поднимая головы.

— Фортепиано.

Мужчина что-то отметил в списке, потом посмотрел поверх очков:

— К сожалению, у нас уже сформирован состав. Репетиции идут с прошлой недели.

— Мне не обязательно играть, — сказал Роуэн, чуть нахмурившись. — Просто запишите меня. Для отчётности.

Мужчина пожал плечами:

— Извините, юноша, но у нас нет «для отчётности». Или участвуете, или нет, — он сказал это без злобы — просто как факт.

Роуэн кивнул.

— Значит, нет, — и вышел обратно в коридор.

Воздух там казался чуть плотнее, чем прежде. Он опустился на ступени у выхода, развернул листок снова и уставился на названия. Шум изнутри здания — скрипка, чей-то смех, рояль — гремел за спиной. Он смотрел на строки и чувствовал только одно — усталость от выбора, который ничего не менял.

Каменный фасад корпуса отражал полуденный свет, и от него начинала болеть голова.

Роуэн прикрыл глаза. Гул шагов раздался слишком близко. Сначала он подумал, что кто-то просто проходит мимо, но потом услышал быстрый женский голос:

— Простите, вы ведь новенький?

Он открыл глаза. Перед ним стояла женщина — невысокая, с короткими тёмными волосами и какой-то почти опасной энергией в жестах. Её глаза сверкали, будто она только что сбежала с репетиции и несёт идею, которую никому нельзя доверить, кроме тебя.

— Вы уже выбрали факультет? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Надеюсь, нет. У нас как раз есть вакансия!

— Вакансия? — Роуэн нахмурился.

— В театральной группе АэтернумВечность, — произнесла она с гордостью, как будто этого слова должно было быть достаточно. — Мы сейчас ищем актёра под новую постановку. У вас очень выразительное лицо.

Он хотел рассмеяться, но не нашёл в себе сил даже для этого.

— Я не актёр.

— Ерунда. — Женщина отмахнулась, будто от дождя. — Здесь все не актёры, пока не выйдут на сцену. У вас осанка, голос, взгляд. Поверьте, я вижу такие вещи.

— Сожалею, — сказал он спокойно, — но я выбираю другое направление.

Она нахмурилась, но отступать не собиралась.

— А вы знаете, что без факультетной группы вас не допустят к экзаменам? — произнесла она с тем самым тоном, который обычно оставляет без выбора.

— Мне уже сказали.

— Отлично. Тогда приходите к нам. Репетиции каждый вечер после пяти. Мы в отдельном кампусе располагаемся. Скажите, что от мисс Беверли, — она улыбнулась — широко, победно — и прежде чем он успел возразить, уже ушла, звонко постукивая каблуками по ступеням.

Роуэн проводил женщину взглядом и невольно усмехнулся.

Очередная помешанная.

Энергичная, уверенная, с тем блеском в глазах, который пугает нормальных людей и вдохновляет только таких же одержимых.

Актёрская группа. Конечно.

Сомнительное название, театральный пафос, слишком громкие интонации. Всё то, от чего он всю жизнь пытался держаться подальше.

Он посмотрел на бумагу ещё раз — жирные буквы Аэтернум светились на солнце, как предупреждение.

Нет, уж лучше без «вечности».

Роуэн сунул лист обратно в папку, достал карту кампуса и развернул её прямо на коленях.

Квадраты корпусов, стрелки, пронумерованные корпуса факультетов. Где-то ближе к библиотеке, в тени старых деревьев, значилось: Литературный клуб.

Это звучало безопасно.

Тихо.

Предсказуемо.

Там не нужно притворяться живым.

Он поднялся, стряхнул с пальто пыль и направился в ту сторону.

Солнце било в глаза, ветер шевелил рыжие волосы, и весь этот день уже казался слишком шумным для человека, который просто хотел дожить семестр без происшествий.

Его приняли без особых проблем.

В литературном клубе никто не задавал лишних вопросов — просто заполнили анкету, поставили подпись, кивнули, и на этом всё закончилось.

Видимо, желающих обсуждать метафоры и структуры повествования было немного. Это его вполне устраивало.

К вечеру Роуэн уже разбирал вещи в своей комнате.

Гуманитарный факультет не пользовался популярностью, и в общежитии редко заселяли по двое.

Ему досталась небольшая комната — узкая, но светлая, с одним окном и видом на внутренний двор. Белые стены, серый ковёр, простая кровать, стол, тумба. Всё выглядело одинаково, как будто специально создано для людей, которым нечего искать.

Он аккуратно сложил рубашки в шкаф, поставил книги в один ряд, разложил тетради по цветам.

Каждое движение — привычное, бездумное.

Порядок успокаивал.

Тишина казалась роскошью.

Когда вещи были разобраны, он сел на кровать и на мгновение задержал взгляд на стене напротив. Пустой, как сцена до начала спектакля.

И это было именно то, чего он хотел — пространство без звука, без света, без зрителей.

***

Вечер опустился быстро.

Роуэн сидел на кровати, слушая музыку в наушниках. Спокойную, без слов — просто ритм, который заполнял пространство, чтобы не слышать тишину.

Комната казалась чужой, но в этом было что-то приятное. Никакого блеска, никакого пафоса. Белые стены без картин, мебель без позолоты, лампа без вычурных абажуров. Даже странно, что отец не вмешался в декорацию своей дорогой игрушки. Это ведь могло испортить репутацию — сын живёт в простом общежитии.

Он почти расслабился, когда сквозь музыку прорвался глухой шум. Кто-то яростно колотил в дверь. Сначала он решил проигнорировать, но стук не прекращался — настойчивый, почти обиженный, как будто за дверью стоял человек, которому просто надо было быть услышанным.

Роуэн снял наушники и открыл. На пороге стояла знакомая женщина — та самая с чрезмерным энтузиазмом и глазами, которые светились, как прожекторы. Рядом с ней — девушка азиатской внешности, молчаливая, с безупречно прямой осанкой и выражением лица «я привыкла к этому».

— Почему вы не пришли? — спросила мисс Беверли без прелюдий.

Роуэн моргнул, не сразу сообразив, о чём речь.

— Куда?

— В Аэтернум, конечно! Я ждала вас на собрании!

— Я не собирался приходить, — ответил он спокойно. — Меня уже зачислили в литературный клуб.

Беверли замерла, будто он сказал нечто невозможное.

— В литературный клуб? — переспросила она, и голос её взвился на полтона. — Вы серьёзно? Театр променяли на пыльные полки и скучные тексты? Господи, да вы же талант, юноша! У вас осанка, голос, вы просто... созданы для сцены! Это преступление — тратить себя на... синтаксис!

Он молча слушал, не перебивая. Слова катились, как волна — яростная, уверенная, но мимо. Когда она наконец перевела дыхание, он уточнил:

— Закончили?

Беверли моргнула.

— Что?

— Закончили, — она открыла рот, будто собиралась что-то добавить, но он уже ответил: — До свидания, — и мягко закрыл дверь перед ней.

Несколько секунд он стоял, слушая, как снаружи царит тишина.

Потом шаги — быстрые, раздражённые, удаляющиеся.

Он снова надел наушники. Музыка вернулась, как спокойствие.

***

Утро выдалось прохладным. Редкое солнце пробивалось сквозь туман, и кампус выглядел почти пустым. Роуэн стоял у шкафа, машинально перебирая одежду. Пальцы потянулись к рубашке — белой, идеально выглаженной, с ровными манжетами. Он почти снял её с вешалки, но вдруг остановился. Зачем? Здесь не было глаз, которые следили бы за каждым его движением. Не было людей, для которых важно, как сидит воротник или под каким углом застёгнуты пуговицы. Он мог выйти хоть в старой толстовке — никто не заметит. Он замер на секунду, потом всё же надел рубашку. Не из желания — из привычки. Сверху накинул кожаную куртку, застегнул её наполовину. Так было легче — как будто броня осталась на месте, даже если сцены больше нет. Он вышел из комнаты и направился к выходу. Хотел просто пройтись, посмотреть, что университет может предложить на завтрак — кофе, булочку, тишину. Он любил такие утра — когда мир ещё не успел заговорить. Но стоило отойти от здания, как за спиной прозвучало:

— Роуэн Эшфорд.

Имя прозвучало спокойно, без нажима, как констатация факта. Он не сразу обернулся — только выдохнул. Если его имя уже произносят так легко, значит, личные данные действительно разошлись быстрее, чем он успел привыкнуть. Позади стояла вчерашняя спутница Беверли — та самая тихая девушка с азиатской внешностью. Сегодня она была одна. Волосы собраны в аккуратный пучок, лицо всё такое же спокойное.

— Мисс Беверли попросила передать, — сказала она без эмоций, протягивая ему тонкий сценарий в мягкой обложке.

Роуэн принял его, бросил короткий взгляд на обложку. Название было напечатано жирным шрифтом: «Падение». Подзаголовок: История ангела и демона, которых связывает смерть. Он усмехнулся.

— Падший ангел и демон, сходящий с ума от горя. Впечатляет. Уверен, кто-то уже пустил по этому поводу слёзы, — с этими словами он спокойно шагнул к ближайшей урне и опустил сценарий внутрь, даже не замяв страницы. — Можете сказать, что я отыграл свою сцену, — добавил ровно, не глядя на неё.

Девушка не изменилась в лице. Не осудила, не попыталась что-то доказать. Она лишь чуть кивнула, как будто и не ожидала другого исхода.

— Поняла, — ответила она спокойно. — Я всё передам.

На мгновение её глаза встретились с его — без вызова, без осуждения. Скорее, с усталой ясностью человека, которому не впервой сталкиваться с чужим безразличием. Когда она ушла, Роуэн остался стоять, глядя на урну, из которой торчал уголок белой обложки. Падение. Название подходило слишком точно, чтобы быть случайным.

Университетский городок «Сент-Клэр» был почти безупречен — в том смысле, в каком бывают безупречны декорации. Он не выглядел старым, но и новым его назвать нельзя. Все здания здесь были выстроены из одинакового светлого камня, с ровными арками и широкими окнами. Даже воздух казался тщательно вычищенным. На фасадах не было ни одной трещины, клумбы подстрижены под один уровень, скамейки выкрашены свежим лаком. Всё выглядело так, будто кто-то каждое утро проверяет симметрию.

До начала учебного года оставалась неделя, и городок жил в промежутке между сном и пробуждением. Вдали уже слышались голоса новых студентов, изредка мимо проезжали грузовики с коробками и чемоданами, но основная масса людей ещё не прибыла. Пространства было больше, чем звуков, и именно это нравилось Роуэну. В этой временной паузе не требовалось притворяться.

Он шёл по центральной улице, медленно, без цели, пока не наткнулся на маленькое кафе, спрятавшееся в тени каштанов. Вывеска — старая, с потускневшими буквами «Утро на сцене». Слишком претенциозно для такого уставшего места, но внутри оказалось тихо. Несколько столиков у окна, запах кофе и обожжённого сахара, и мягкая музыка где-то на фоне — не навязчивая, почти неразличимая.

Рыжий выбрал стол у стены, ближе к выходу. Сел, снял куртку, привычным движением пригладил волосы и заказал завтрак — чёрный кофе и омлет. Девушка за стойкой не узнала фамилию Эшфорд, не спросила, из какой он семьи, просто кивнула и принесла заказ. Это уже было приятным исключением.

Он ел медленно, будто растягивая сам момент — первый за долгое время, когда не нужно было быть кем-то. Люди проходили мимо окон, редкие, не спешащие. Кто-то нёс скрипку в футляре, кто-то — рулон афиш. На улице пахло тёплым воздухом и бумагой.

Роуэн смотрел, как в лучах солнца пыль переливается над чашкой кофе, и думал, что, может, именно это и есть лучший вариант жизни — никакого блеска, никакого внимания, просто день, который можно провести без свидетелей.

После завтрака он не спешил возвращаться в общежитие. День был прохладный, но тёплый в меру, и впервые за долгое время хотелось просто идти без цели. Университет тянулся улицами, словно маленький город. Корпуса различались по архитектуре, но подчинялись одной идее — чистоте линий и аккуратности. Каменные фасады, стеклянные галереи, ухоженные дворы, небольшие фонтаны. Всё выглядело так, будто здесь искусство давно приручили и держали на коротком поводке.

Но за библиотекой начиналась другая территория. Узкие дорожки, низкие кусты, некрашеные перила, где-то обвалившаяся плитка. Кампус актёрского факультета стоял немного в стороне, словно не вписывался в идеальный порядок «Сент-Клэра». Старое здание, вытянутое вдоль холма, с кирпичными стенами и большими окнами. У входа висел потускневший баннер с надписью «Факультет театра и сценического мастерства». Под ним кто-то нарисовал белой краской корону и приписал сбоку: «Мы всё равно настоящие».

Роуэн остановился, глядя на здание издалека. Оно не вызывало интереса — скорее, раздражение. В нём было что-то слишком живое. Вокруг сновали люди: кто-то нёс костюмы, кто-то спорил, кто-то громко читал текст. Казалось, это не учебное заведение, а постоянная репетиция жизни.

Он собрался уже идти дальше, но из распахнутых дверей донёсся звук — фортепиано, мощное, резкое, с ошибками, но живое. Не та правильная, холодная техника, к которой он привык, а игра, где пальцы будто боролись с самим инструментом. И поверх — голоса. Молодые, звонкие, перебивающие друг друга. Смех.

На миг ему показалось, что воздух стал гуще. Музыка била в ритм его шагам, заставляя замедлиться. Он не любил эти звуки — слишком много движения, слишком много чужой жизни. Но почему-то не смог сразу уйти. Он стоял у ограды, слушая, как фраза за фразой летит наружу. Изнутри кто-то выкрикнул:

— «Ещё раз, с начала!» — и за этим снова посыпался смех.

Мир за тонкими стенами дышал, спорил, жил.

Он же стоял снаружи — ровный, собранный, безучастный.

Через минуту он всё-таки развернулся и пошёл обратно к общежитию.

Каждый шаг возвращал его в привычный порядок — к тишине, где не нужно ни кричать, ни доказывать. Он не заметил, как из двери за ним вышел кто-то высокий, с растрёпанными светлыми кудрями, и на секунду посмотрел ему вслед.

***

Вечером, когда небо стало густым, почти фиолетовым, и в окнах кампуса зажглись первые огни, дверь его комнаты снова задрожала под чёткими, нетерпеливыми ударами. Он не сразу встал, но по ритму узнал — мисс Беверли. Эти настойчивые, выверенные стуки невозможно было перепутать ни с кем другим: два коротких, один длинный, как будто она на репетиции даже разговаривала по сценарию. Роуэн тихо выдохнул, снял наушники и открыл дверь.

— Вот вы где! — воскликнула она с порога, будто застала его за преступлением. — Я уже начинаю думать, что вы специально от меня прячетесь.

— Не начинайте, — произнёс он ровно.

— Я и не заканчивала! — отрезала она и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, как к себе домой. — Вы даже не представляете, какой потенциал у вас в голосе. Вы ведь занимались сценической речью? Это слышно. Речь, осанка, выражение лица... да вам только дай прожектор и зал!

Роуэн прислонился к косяку, скрестив руки.

— Мне хватает одной лампы, мисс Беверли.

Она закатила глаза.

— Вы просто боитесь попробовать. Все боятся! Но это не оправдание. Знаете, сколько людей готовы убить, чтобы оказаться на вашем месте?

— Могу уступить, — ответил он.

Беверли проигнорировала сарказм. Она шагнула ближе, почти нависая, и понизила голос:

— Вы не понимаете, это не просто спектакль. Это проявление. Когда человек впервые выходит на сцену, он перестаёт быть пустым. Я видела это сотни раз. Даже у самых закрытых, самых бесчувственных вдруг появляется... свет.

— Я предпочитаю темноту, — сказал Роуэн спокойно.

Она смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде мелькнула усталость, настоящая, без театра. Потом снова улыбнулась, как будто ничего не произошло.

— Вы не обязаны любить сцену. Просто придите. Один раз. Завтра вечером. Мы начинаем репетицию в актовом зале. Даже не для участия — просто посмотрите.

Он хотел отказать, но не успел — Беверли уже развернулась и вышла, бросив через плечо:

— Семь часов. Если передумаете — дверь будет открыта.

Дверь за ней закрылась мягко, почти без звука. Роуэн остался стоять в тишине, глядя на ручку, которую она только что отпустила. Он не собирался идти. Но в голове всё равно застряло это: «перестаёт быть пустым».

***

Утро он начал с привычной машинальности — короткая разминка, пять минут дыхания, потом пробежка вдоль аллей кампуса, где ещё пахло сыростью и свежей травой. Воздух был прохладным и чистым, и всё же внутри оставался осадок, будто даже здесь он чужой — слишком яркий, слишком заметный, словно рыжие волосы сами выкрикивали о его чуждости.

Он знал это чувство с детства. Его имя редко произносили вслух — в доме отца его существование было пятном, которое не вымыть ни деньгами, ни дорогими костюмами. Сын любовницы — эта формулировка всегда звучала тише, чем «сын», но громче, чем «человек». Отец мог не смотреть в его сторону неделями, но однажды сказал, что любая ошибка Роуэна отразится на фамилии Эшфорд. «Ты и так достаточно бросаешься в глаза. Не позорь нас», — ровным голосом сказал он тогда, глядя поверх.

Роуэн не позорил. Он просто существовал. Учился ходить по линии, где внимание — это угроза, а невидимость — спасение.

Теперь же — новый университет, новая сцена, и, кажется, никто не знал, кто он. Это должно было приносить облегчение, но не приносило.

После пробежки был душ, поздний завтрак в тихом кафе неподалёку от библиотеки, день, растянутый на страницы скучных книг и пустоту. Он ел медленно, не глядя на телефон. Семья не писала. Отсутствие новостей всегда было лучшим вариантом — меньше слухов, меньше необходимости изображать приличное лицо на фото.

Когда стрелки перевалили за шесть, он уже слушал музыку, уставившись в потолок, пока ровный ритм не начал убаюкивать. Почти заснул — до того самого тихого стука в дверь, ленивого, как от человека, которому даже хлопнуть по дереву неинтересно.

Открыв, он увидел девушку — ту самую, азиатскую, с гладкими волосами, в которой всегда чувствовалось странное спокойствие.

— Один раз, — сказала она тихо. — Просто придите. Посмотрите.

Он нахмурился.

— Если я приду, вы отстанете?

— Я — да, — кивнула она. — Больше не побеспокою.

Он задержал взгляд на ней, будто искал хоть каплю фальши, но не нашёл. Надел кожанку, застегнул молнию на середине и произнёс:

— Один раз.

Коридор встретил его запахом чистящего средства и вечерней духоты. Кампус театрального факультета сиял тёплыми окнами на фоне пурпурного неба. Студенты сидели на ступеньках, в руках сценарии, чьи-то голоса сливались в общий фон. Всё это — жизнь, к которой он не принадлежал. И всё же шаги сами вывели его к дверям актового зала.

Он собирался остаться в тени, но свет ударил неожиданно. Под прожектором — парень с белыми кудрями, яркими до боли. Волосы, отливавшие перламутром, — такие, какие были у его матери, когда она стояла на сцене под аплодисменты. Те же движения, та же постановочная уверенность. И то же чувство в груди — холодное, как глоток воды в темноте:

Не смей, только не снова.

Роуэн отвёл взгляд, будто свет обжёг глаза. Он не заметил, как дверь за ним мягко закрылась, отрезая путь к привычной тишине. Парень занял место у самого выхода — так, чтобы между ним и дверью оставалось всего пару шагов. Мэй тихо села рядом, чуть повернувшись в сторону сцены. Её присутствие не мешало — от неё не тянуло вниманием, как от остальных, она просто была. Никто и не заметил их прихода: зал жил собственной жизнью, где голоса и свет, усталость и азарт сливались в привычный хаос.

На сцене уже шла репетиция. Руководила ею незнакомая женщина — не мисс Беверли, а другая, сухая, в тёмном пиджаке и очках, с манерой двигаться чётко, будто каждое слово и жест имеют метроном. Беверли сидела чуть сбоку, во втором ряду, время от времени вставала, шептала что-то режиссёру на ухо, и снова садилась, ловя каждое движение актёров с непоколебимой верой.

Роуэн узнал постановку сразу — не «Падение», как ожидал. Это была классика, вечный студенческий хребет театров — лёгкий текст, который все ставили год за годом, обрезая под себя. Он даже помнил, где здесь обычно ошибаются, где всегда сбивается дыхание, где актёр внезапно забывает паузу.

Он не хотел слушать. Но слух, натренированный годами постановок, всё равно ловил огрехи: неуверенные интонации, застрявшее дыхание, неправильно поставленные гласные, несоразмерные паузы. Каждое несовершенство отзывалось в нём почти физически.

Когда очередной актёр, бледный и взволнованный, перепутал строку, Роуэн тихо, беззвучно закончил её за него губами. Так, как должно быть. Так, как учили.

Он откинулся назад, сжав челюсти. Не хотел этого слышать, не хотел, чтобы память поднимала из глубины каждое занятие, каждый выверенный шёпот педагога за спиной, каждое «вдох, стоп, держи голос, не чувствуй — думай». Его тело помнило лучше, чем разум.

На первом ряду сидел тот самый блондин — теперь уже без выражения, уставший, ссутулившийся в кресле. Он почти растворился в свете, и Роуэн был рад этому. Хоть что-то на сцене можно было не замечать. Когда сцена закончилась и аплодисменты студентов стихли, Роуэн повернулся к Мэй:

— Я могу быть свободен?

Она задержала на нём взгляд. Её глаза были спокойные, будто она что-то оценивает, но не вмешивается. И всё же не ответила. Он встал, решив, что молчание — это согласие. Сделал шаг к двери, чувствуя за спиной гул одобрения. Незнакомая женщина на сцене хвалила студентов, её голос был мягче, чем ожидалось:

— Хорошо, лучше. Уже живее. Так держать.

Он почти пересёк порог зала, когда услышал знакомый, энергичный, до раздражения уверенный голос:

— Мистер Эшфорд!

Тело замерло, будто кто-то дёрнул за ниточку внутри. Мисс Беверли, сияющая и довольная, уже поднималась со своего места.

— Какая приятная неожиданность, — произнесла она, словно не заметила, как его плечи напряглись. — Ну что, впечатлён?

Мысль о побеге промелькнула в голове мгновенно — простая, животная, почти инстинктивная. Встать, сказать, что ему пора, и уйти, пока дверь ещё рядом, пока никто не перекрыл путь. Но более здравая часть мозга — та, что всегда возвращала его на место, — сразу отрезала идею, как неуместную. Сбежать из аудитории, полной студентов, выглядело бы нелепо. Да и что потом? Убежать от чего — от сцены или от себя?

Он развернулся с механикой плохо смазанного механизма, движение получилось неуклюжее, неестественное, словно тело пыталось удержать равновесие между раздражением и приличием. Взгляд, который он бросил на Беверли, был тяжёлым, как удар ладонью по стеклу — не злой, просто уставший.

— Мисс Беверли, — произнёс он, ровно, но чуть ниже обычного голоса.

Она, конечно, сделала вид, что не замечает этого тона.

— Так всё-таки пришли! И вовремя — у нас как раз открытая репетиция. Хотите сказать пару слов?

Её громкий, сияющий голос ударил в пространство, как фейерверк. Ползала обернулось. Несколько студентов перестали шептаться, кто-то даже повернулся на месте.

Незнакомая женщина в очках — та, что стояла у сцены, — приподняла подбородок и с интересом посмотрела на него поверх рамки.

— Так вот он, — сказала она, чуть растягивая слова. — Тот самый талант, за которым мисс Линн гоняется уже третий день.

Роуэн выдохнул и сдержал раздражённый смешок.

— Не талант, — поправил он тихо. — Просто студент, которому не повезло оказаться рядом.

Беверли лучилась удовольствием.

— Всё ещё скромничаете. Ну, раз уж вы здесь, скажите хотя бы, что думаете. Мы работаем над сценой второго акт, может, со стороны...

— Со стороны, — повторил он, сухо. Он знал, что не должен. Знал, что любое слово втянет его в этот водоворот, где нельзя оставаться наблюдателем. Но профессиональная память уже поднимала голову, как зверь, узнавший запах крови.

— Интонации — не выстроены, — начал он тихо. — Паузы в тексте смещены. В третьей реплике выбито дыхание, актёр теряет опору. Девушка справа всё время отводит взгляд, а в сцене на двоих — наоборот, держит его слишком прямолинейно. Это ломает динамику...

Он осёкся. Воздух словно натянулся. Несколько студентов смотрели на него так, будто он сейчас выйдет на сцену и продолжит. Роуэн медленно вдохнул, опустил взгляд и тихо закончил:

— Впрочем, вам, наверное, виднее.

Он не должен был вмешиваться. Одно слово — и он уже в игре, где не хотел быть. Соучастник, а не зритель. Он ощутил это почти физически — тонкую границу, пересечённую одним выдохом.

Глаза Беверли засияли мгновенно — слишком ярко, слишком победно. Она повернулась к женщине у сцены и бросила ей многозначительный взгляд, тот самый, который не требует слов: я же говорила. В этом взгляде было торжество охотницы, наконец загнавшей редкую добычу.

— Видите? — сказала она вслух, не удержавшись. — Я же говорила, у него слух, голос, внимание. Всё, что нужно.

Женщина в пиджаке поймала её взгляд с почти хищной точностью. Она сжала в руках тонкий сценарий, кивнула — коротко, по-деловому, и посмотрела прямо на Роуэна.

— Раз уж вы всё это видите, — сказала она спокойно, без издёвки, но с тем странным оттенком уважения, который звучит хуже любого давления. — Может, попробуете? Всего одну сцену. Чтобы доказать, что вы правы.

Он не ответил сразу. В груди поднималось странное ощущение — не злость, а усталое предчувствие, будто всё это уже происходило раньше: сцена, свет, ожидание. Он перевёл взгляд на девушку, сидевшую рядом. Та самая — с ровной спиной, собранными тёмными волосами, глазами, в которых никогда не отражалось лишнего.

— У нас был уговор, — произнёс он тихо, стараясь не смотреть на зал.

Она повернула голову, спокойно, почти лениво.

— Я обещала, что я не буду вас больше трогать, — ответила она ровно. — Но про других ничего не говорила.

На миг ему показалось, что воздух стал тяжелее. Простая, точная формулировка, без нажима — и всё же с оттенком тонкого издевательства. Роуэн выдохнул и позволил себе короткую, сухую усмешку.

— Очень по-театральному, — сказал он едва слышно. — Даже не ожидал.

Она не отреагировала. Просто сложила руки на коленях, будто разговор завершён, и снова обратила внимание на сцену. Роуэн понял, что попался в собственную ловушку: попытка остаться сторонним зрителем закончилась тем, что его уже записали в участников спектакля, о котором он даже не давал согласия знать.

Роуэн поднял взгляд на женщину в пиджаке. Та стояла прямо, руки сложены за спиной, выражение лица — безукоризненно-спокойное, будто этот разговор происходил в её голове заранее, и его реплики уже были прописаны.

— И какой мне толк что-то доказывать? — спросил он ровно, не повышая голоса. — Я лишь высказал мнение, которое вы так настойчиво хотели услышать.

В зале повисла короткая пауза, почти тишина. Несколько студентов неловко переглянулись; кто-то кашлянул, кто-то уткнулся в сценарий. Женщина улыбнулась краем губ, без следа смущения.

— Толка, возможно, никакого, — ответила она. — Зато есть возможность убедиться, что вы действительно слышите сцену, как говорите. Большинство не слышит ничего. Они просто говорят текст. А вы — отмечаете ритм, дыхание, интонацию. Это уже неравнодушие.

— Это привычка, — сухо уточнил Роуэн.

— Иногда привычки — это то, что от нас остаётся, — сказала она спокойно. — Одну сцену. Для чистоты эксперимента.

Он выдохнул, чувствуя, как мышцы на шее едва заметно напрягаются. Голос внутри требовал — не втягивайся, но чужие взгляды уже вонзались в спину, превращая молчание в ту же форму участия. Роуэн опустил глаза, рассматривая собственные пальцы — слишком выверенные, слишком послушные. Пальцы человека, который слишком долго делал то, чего не хотел.

Парень взял себя в руки. Один раз — и всё. Так он сказал себе, когда поднялся. Голос в голове звучал ровно, как реплика из сценария, который он не выбирал. Один раз — и всё закончится. Он опустил руки, прошёл вперёд спокойно, почти лениво, будто через туман. С каждой ступенью к сцене внутренний голос повторял одно и то же: это ничего не изменит. Ничего.

Высокий парень у рампы — светловолосый, с плечами, больше подходящими для спортивного поля, чем для театра — протянул ему сценарий. Роуэн бросил короткий взгляд и покачал головой.

— Не нужно.

Он поднял глаза на свет, падавший с софитов. Резкий, белый, режущий. Тот самый, из детства. Свет, в котором невозможно спрятаться. Свет, который он ненавидел.

Два года — столько прошло, как он не касался ничего, связанного с театральным искусством. Отец просто перестал оплачивать бесконечные уроки, которые давно потеряли смысл, но до последнего Роуэн держался за них, как за единственное, что связывало его с матерью или скорее той, кто разрешила себя так называть — той самой скандальной женщиной, имя которой в доме произносили шёпотом. Когда уроки исчезли, оказалось, что кроме них в его жизни не осталось ничего.

Он вдохнул глубже. Воздух в зале был сухой, пах пылью, тканью и нервами. Мышцы шеи чуть напряглись, плечи выровнялись, осанка — выученная, безошибочная — сама встала на место. Руки опустились вдоль тела, пальцы расправились. Он вспомнил, как дышать. Голос сорвался с губ естественно, без усилия. Бархатный, ровный, поставленный, с тихим оттенком усталости, будто из глубины.

— «Ты спрашиваешь, зачем я остаюсь? Потому что уходить — всё равно что признать поражение. А я просто не умею проигрывать красиво...» — он выдержал паузу — короткую, как вздох. Потом продолжил, уже чуть ниже, с глухим резонансом: — «Все мы играем. Только кто-то честно признаёт, что это спектакль, а кто-то делает вид, что живёт.»

Тишина в зале изменилась — не исчезла, но стала плотнее, настороженнее. Даже те, кто до этого шептался, теперь молчали. Роуэн поднял взгляд, задержал его где-то в пустоте над головами — и позволил себе лишь одно короткое, почти незаметное движение плечом. Как будто сбросил чужую кожу.

Всё.

Тело вернулось к привычному безразличию, взгляд снова стал спокойным, голос — обычным. Он выдохнул, чувствуя, как сцена снова становится просто сценой, а не тем, от чего бежал два года.

На мгновение в зале стало по-настоящему тихо. Не та учебная тишина, когда ждут оценки, а глухая, вязкая — как перед аплодисментами, которые никто не решается начать.

Потом воздух сдвинулся. Женщина в пиджаке чуть наклонила голову, будто рассматривала не человека, а редкий экспонат.

— Техника — безупречная, — произнесла она с мягким профессиональным удовольствием. — Даже слишком.

Беверли вспыхнула, как прожектор.

— Я же говорила! — воскликнула она, обращаясь уже к залу. — Видите? Природный слух, дикция, дыхание — он создан для сцены!

С первых рядов донёсся гул одобрения. Кто-то зааплодировал, кто-то шепнул «чёрт, вот это голос». Смех, пересуды, шелест страниц — всё смешалось в едином шуме, как на генеральной репетиции перед началом.

Но для Роуэна все эти звуки превратились в один — в глухой, раскалённый пульс, бьющийся в висках. Сердце било так громко, что заглушало слова, стирало границы между звуками и телом. Он стоял на сцене, не двигаясь, чувствуя, как сжимается грудь. Ему нужно было время — и воздух. Хоть немного воздуха.

Эшфорд опустил взгляд, сделал шаг назад, а потом, машинально, обвёл зал глазами — просто чтобы найти направление к выходу. И вдруг заметил его. Среди десятков лиц — одно. Яркие, хищные, слишком живые голубые глаза, светящиеся из тени, и улыбка до ушей, самоуверенная, будто привет всему миру и вызов всем правилам сразу.

Блондин. Тот, что сидел внизу, растворённый в свете прожектора.

Роуэн поймал этот взгляд лишь на долю секунды — и отвёл, будто обжёгся. Разбираться в этом не было времени, да и желания не было. Он спустился со сцены, не слушая никого. Голоса тонули в пульсе, аплодисменты — в биении крови.

Кто-то крикнул его имя, кто-то попытался остановить, но он не обернулся. Шёл быстро, почти бегом, чувствуя, как сцена отступает, как свет становится холоднее, как в голове разрастается один ясный приказ: выйти. дышать. забыть.

По сути — он просто выполнил условие.

По факту — сбежал.

Подальше от места, где сердце колотилось, как в клетке. Подальше от знакомых звуков, от вкуса слов, срывающихся с губ, от мира, который снова пытался затянуть его в игру.

Он совершенно точно допустил ошибку.