КОДЕКС

Ирма

Я ненавижу опаздывать. 

Я терпеть не могу какие-либо опоздания: что свои, что чужие, и очень критично отношусь к людям, которые пренебрегают правильным расчетом времени, но теперь я сама одна из этих людей. Что ещё хуже, так это то, что я опаздываю на встречу с мамой, самой придирчивой женщиной на всем континенте, не позволяющей к себе такой хлесткой пощечины даже от родной дочери. 

Мой телефон вибрирует в руке, и я подвожу его экраном к лицу, продолжая бежать по улицам Ноб-Хилла, при этом стараясь не сбить мимо проходящих людей.

Мама: «Где ты?»

Я на ходу печатаю ответ: «Бегу». 

Больше, чем опаздывать, я ненавижу этот район, в котором когда-то располагались особняки четырех железнодорожных магнатов, и с тех пор в это место заселяются только заносчивые снобы. Одним из них является моя мама, и я все ещё не могу поверить, как я оказалась её дочерью. Единственное, что указывает на то, что я вылезла из неё — это карие глаза, каштановые волосы и курносый нос. В остальном мы кардинально отличаемся, начиная от приоритетов в жизни и заканчивая отношением к мужчинам.

Я вижу знакомую улицу, от которой каждый раз сердце пропускает несколько ударов, и убираю телефон в карман, замедляясь на повороте, чтобы успеть отдышаться до того, как меня встретит мама.

Сентябрьское солнце в Сан-Франциско ярко светит в глаза, а погода в городе выше средней, что в сочетании с забегом повышает потливость. Лоб покрывается испариной, я впитываю салфетками влагу, чтобы предстать перед мамой в самом лучшем виде. Так я смогу избежать хотя бы одной причины для обвинений в своей неидеальности.

Крытая терраса посреди улицы останавливает мое движение полностью, я провожу рукой по взъерошенным волосам, приглаживая, и медленно шагаю навстречу женщине, сидящей за столиком в молочном платье без рукавов и солнцезащитных очках. Гордая осанка, расправленные плечи и грациозно скрещенные ноги выдают её аристократическое происхождение, которое не отпечаталось, к сожалению, на мне. Прямая линия губ говорит о её раздражении, и я уже чувствую, как хочу провалиться сквозь землю, лишь бы не слушать очередной поток нотаций.

– Привет, мама, – дойдя до неё, я наклоняюсь к недовольному лицу и невесомо целую в щеку, чтобы не оставить след от помады, – извини за опоздание.

– Ирма, – мама снимает с себя очки, щурясь, пока я присаживаюсь напротив неё, все ещё пытаясь наладить дыхание, и киваю, улыбаясь, – тебе не пришлось бы извиняться, если бы ты появилась вовремя.

Я оставляю улыбку ровной, несмотря на желание закатить глаза.

Интересно, я выгляжу также со стороны, когда отчитываю первокурсников за некритические опоздания? Если действительно так, мне необходимо срочно пересмотреть свое отношение к этому, потому что чувствовать себя под дулом гнева холодной женщины, это такое себе развлечение.

– Перестань, – я отмахиваюсь, принимая меню с рук улыбающегося официанта, и смотрю на маму, неподвижно всматривающейся в меня, – я опоздала на пару минут. Задержалась из-за собрания. Форс-мажор и все такое.

Начало учебного года в Сейбруке всегда немного стрессовый период. Я являюсь главной в организационном секторе и отвечаю за курирование первокурсников, чтобы они не потерялись в первый же учебный день. Обычно это не составляет никаких проблем, потому что старшие курсы понимают ответственность такого момента, но только не гребанные спортсмены. Один из футболистов вызвался курировать группу будущих сценаристов и режиссеров, но бросил меня в последний момент, из-за чего экскурсию в быстром темпе пришлось проводить мне.

Делаю важную пометку в голове: не доверять спортсменам. Их нахождение в организации мероприятий всегда казалось немного сомнительным, но я доверилась.

И ошиблась.

Только в их пунктуальности и добросовестности, потому что в остальном у меня к ним нет никаких претензий. Они отлично справляются с поставленными перед ними задачами: приносят победы, крутят мускулами и сортируют очередь из девушек к ним в постель.

Но я ненавижу безответственность.

Я ненавижу слишком много вещей, а время всего лишь десять утра. К окончанию дня я буду рвать и метать.

– Ладно, – мама грациозно перехватывает меню, раскрывая его и продолжая болтать, – но пусть это будет последний раз. Ты знаешь, как я не люблю безответственных людей. Не хочу, чтобы моя дочка была в этой категории.

В этом вся Джинна Хансен.

Точнее, уже Паркер.

У моей мамы маниакальное стремление к чистоте и порядку. У неё каждая минута на счету, точный распорядок дня, из-за чего она не может позволить себе внеплановое собрание с дочерью, будь я даже королевой Уэльской при смерти. Ещё у неё с тем, что она говорит – зачастую она не следит за своей речью и вываливает то, о чем в нормальном обществе принято молчать. Именно это стало причиной развода родителей семь лет назад. Папа стойко держался и терпел все обвинения матери, но в какой-то момент он устал от такой жизни и переехал на соседнюю улицу, оставив нам с мамой дом, машину и деньги, ежемесячно поступающие на мой счет по сей день.

Я пожимаю плечами, подзывая официанта.

– Неужели ты не будешь меня любить, несмотря ни на что?

– Конечно, буду, Ирма, – мама смотрит на меня в упор, нахмурив лоб, – но я буду любить тебя гораздо больше, если ты будешь идеальна.

Ага. Хоть кто-то из нас говорит правду.

Ничего не ответив на её предложение, я проглатываю плохие мысли, делаю свой заказ и передаю в руки однозначно флиртующему со мной официанту меню с широкой улыбкой, которую мама может посчитать за удар её королевскому воспитанию. Она делает то же самое, даже не глядя на обслуживающего нас парня, и переводит взгляд на меня.

– Ты должна быть сдержаннее, – мама поправляет приборы на салфетке, расставляя их по определенной только ей заметной линии.

Я закидываю ногу на ногу, упираясь локтями в стол, и удобно устраиваю подбородок на сцепленных в замок ладонях, вскинув бровь.

– Кому должна?

– Ирма, – карие глаза прожигают дыру во мне за то, что я посмела закинуть ногу на ногу, залезть локтями на стол и — О, Боже! — ссутулиться.

Прошло несколько лет с тех пор, как я перестала идти на поводу мнения матери, лишь бы ей угодить, но даже спустя столько времени она всё ещё не могла смириться с тем, что я живу свою жизнь. А я же упорно продолжала навязывать ей свое мнение.

Я действительно считаю, что родители имеют право привносить некоторые краски в жизнь своего ребенка, запрещать что-то до определенного возраста из соображений безопасности, но после того, как их чадо переступает порог совершеннолетия и формирует свои желания и цели, все, что они могут делать — это наблюдать и давать советы.

Откинувшись на спинку стула, я скрещиваю руки на груди и тяжело выдыхаю.

– Ладно. Но ты должна понимать, что за пределами этого места, – я обвожу пальцем летник дорогого ресторана наманикюренным в красный лак пальцем, – я все равно не та, что с тобой.

– Очень зря, потому что хорошие манеры значительно улучшат твое положение в обществе, – мама поджимает губы, но встретив мое скептичное лицо, решает сменить тему, – ты всё ещё думаешь работать в конторе своего отца?

Господь всемогущий.

Я сдерживаю стон.

Лучше бы мы продолжили обсуждать промахи моего воспитания, чем это.

Мы с мамой настолько часто говорим на тему моего будущего, что у меня на языке уже появилась мозоль от количества пересказанных однотипных фраз.

– Да, – смотрю в её лицо, которое становится более напряженным, – я хочу работать там.

– Действительно хочешь?

– Да.

Ей это не нравится. Я поняла это ещё при нашем первом разговоре, но я не собиралась отступать от своего. Лучше я буду каждый раз говорить правду, пытаясь до неё донести одну единственную мысль, чем улыбаться и врать, что подумаю над другим вариантом.

– Почему? – она хмурится.

– Потому что это лучшая юридическая контора в городе, а мой папа — самый компетентный специалист в этой области. Не будет ли для меня лучше, если я получу знания от человека, который действительно хорошо разбирается в своей работе?

Я повторяла это уже сотни раз. И повторю ещё столько же, если понадобится.

– Мы говорим сейчас о нем не как об адвокате. Он мой бывший муж и, – мама наклоняется вперед, – он ранил меня.

– Мам...

– Ты же в курсе, что когда твой отец бросил нас, тебя воспитывала только я. Это я день и ночь сидела с тобой за уроками, я провожала тебя на выпускной и это я искала тебе подходящего психотерапевта. А ты хочешь работать в его компании?

Я сглатываю.

По этой причине я ненавижу эту улицу – потому что буквально все, начиная от зданий и заканчивая встречами с мамой, несет за собой отрицательные эмоции. В обыденное время в Сейбруке я даже не вспоминаю о том, что со мной происходило, но стоит ступить на территорию Ноб-Хилл, как горизонт передо мной разворачивается минным полем.

– Папа нас не бросал, – поправляю я маму спокойным тоном, – он оставил нам дом, хотя это его собственность. На выпускной провожала меня ты, потому что запретила ему приезжать в тот день. А Миссис Мейер ты наняла за его деньги, потому что это он настоял на том, чтобы найти мне лучшего.

Я знаю, чем закончится этот разговор – крупной ссорой, но надежда на то, что она его не закатит хотя бы посреди огромного количества людей, не угасает во мне. Джинна Паркер слишком сильно ценит свою репутацию в Ноб-Хилле, где каждый знает друг друга, чтобы отчитывать дочь на публике.

Ее тонкие губы сжимаются, практически белея.

– Ты жила со мной, пока он просто откупался деньгами.

Молча прикрываю глаза, опуская локти на стол. Я не хочу спорить с мамой, убеждать её в том, что отец принимал столько же участия, сколько и она. Потому что это будет бесполезно – она продолжит стоять на своем, а я не смогу ей донести того, что её постоянные упреки больше похожи на обвинение меня в том, что я вообще родилась и ей пришлось взять за это ответственность.

С папой встречи проходят куда приятнее, как бы грустно это ни звучало, но безусловная любовь к матери не позволяет мне сократить встречи с ней. Даже, если каждый наш разговор с ней проходит так.

Я натягиваю на лицо улыбку, складывая вдвое салфетку на коленях.

– Ты – лучшая мама на свете, – несмотря на все претензии к ней, я говорю правду, – спасибо тебе за это. Но я не хочу из-за этого отказываться от работы в юридической конторе отца. И это желание не зависит от моей любви к тебе. Работа там значительно облегчит мне будущее.

Да, я не брезгаю работать вместе с папой. Я собственными силами поступила в Сейбрук, кровь из носу сдавала все вовремя и нарабатывала отличное портфолио. К тому же, как и каждый студент, я пытаюсь участвовать и во внеучебной деятельности.

– Это облегчит твое будущее, но сделает больно мне. Неужели все эти годы ты всегда была предательницей? – мама шипит над столом, и мое сердце пропускает удар. – Неужели ты не понимаешь, что поступаешь так с родной мамой?.. Я думала, что после всего, что я для тебя сделала, ты хотя бы немного будешь благодарной, но ты идешь работать в компанию человека, который меня бросил...

– Он мой отец...

– Он тебе никто! – её голос звучит громче и начинает привлекать непрошенное внимание со стороны соседних столиков. Я улыбаюсь им несгибаемой улыбкой и смотрю снова на маму в надежде, что она успокоится. – Это не он забирал тебя пьяную со школьных вечеринок, не он терпел твои истерики и не он возил тебя к психотерапевту, после которого ты стала нормальной. Это не он умолял вылезти тебя из петли и не он разговаривал с...

– Хватит! – я ударяю по столу вместе с криком, оставив после себя гробовую тишину вокруг.

Все внимание теперь нацелено на нас, на что я лишь тяжело вздыхаю и провожу ладонями по щекам.

Боже.

Мой взгляд поднимается к ошарашенному лицу матери, которое багровеет с каждой секундой, и она схватывает свою сумку с соседнего стула, с визгом отодвигая свой и поднимаясь над столом.

– Мама, извини... – я подлетаю вместе с ней, подавив горечь в груди.

– Нет, – она смотрит на меня так, будто хочет пристрелить, – я не хочу сидеть за одним столом с человеком, который выбирает не меня. И этот человек – моя собственная дочь! Я не собираюсь мириться с таким поведением, Ирма. Подумай о том, что ты сегодня сделала, и позвони мне, когда твое мнение изменится. А иначе, – мама натягивает на лицо очки и говорит достаточно громко, – ты мне не дочь.

И клацая каблуками по асфальту, теряется среди тысячной толпы жителей района, оставляя меня одну на растерзание десятков пар взглядов.

Если бы меня еще это волновало.

Я утыкаюсь взглядом в стол и падаю обратно на место.

Да. Так заканчивается практически каждый наш разговор, но я знаю, что по истечению пары часов мама сама напишет мне и спросит, добралась ли я до дома и всё ли со мной в порядке.

Не в порядке.

Сколько бы я ни пыталась ей донести, что упоминания о психологах, о моей жизни до Сейбрука и попытки обвинить отца во всех грехах мне не нравятся, она все равно этого не понимает.

Я глубоко вздыхаю, поднимая голову и встречаясь взглядом с подошедшим с подносом в руках официантом. Он неловко улыбается мне, кладя на стол блюда, но я прерываю его, выпрямляясь.

– Спасибо, – роясь в сумке, я достаю оттуда кошелек и кладу деньги на его поднос. Парень успевает удержать их прежде, чем ветер сдует купюры, – остальное на чай.

Не дожидаясь, я разворачиваюсь на месте и ухожу из ресторана, размеренно шагая по улице. Я знала, чем закончится встреча с мамой, ещё собираясь на неё, но это все равно не умаляет моего паршивого настроения.

Я выдыхаю.

В конце концов, у меня в запасе ещё два часа на предполагаемую встречу с мамой, которая не увенчалась успехом, и теперь мне просто необходимо потратить это время на прогулку в одиночестве, чтобы развеять навязчивые мысли.

Конечно, гулять по улицам Ноб-Хилла – это не самое лучшее развлечение, но после эмоциональной встряски с мамой мне уже все равно, что этот район стал причиной всего.

Да, я уже на третьем курсе юридического факультета одного из самых лучших университетов страны, Сейбрука, моя репутация варьируется от главной стервы кампуса до самой организованной студентки в совете, но это ничто по сравнению с тем, кем я являюсь в глазах матери – предательницей. Все то, что я нарабатывала годами, мама щелчком пальцев превращала в прах, напоминая мне о том, что я все ещё маленькая восприимчивая к миру девочка, даже если обзавелась броней.

Я фыркаю, остановившись на месте, и практически хочу обвинить маму в том, что отчасти из-за неё я стала такой, но быстро поникаю, осознав, что она просто пыталась быть мамой. У неё никогда не было детального плана, как стать идеальным родителем, как и у меня за спиной не имелось пособия, как быть хорошим ребенком.

Как жаль. Я бы сейчас не отказалась от такого документа в руках, чтобы облегчить себе немного жизнь.

Продолжаю шагать дальше, сжимая ладони с такой силой, что ногти впиваются в кожу, оставляя после себя покрасневшие лунки. Периферическим зрением замечаю, как одна из машин выбивается из колонны шествующих автомобилей, и притормаживает возле тротуара, двигаясь в такт моим шагам.

Стук сердца пускается галопом, я замедляюсь и смотрю в упор на тонированное стекло, которое медленно опускается вниз, раскрывая мне красивое лицо молодого парня в очках. Хоть и «красивый» я редко использую в своем лексиконе, но на ум больше не приходит ни одного точного определения, которым я могу описать эту внешность. Убийственно красивый, может быть. Я внимательнее всматриваюсь в голубые глаза владельца черного внедорожника и вижу смутно знакомые очертания в пухлых губах, прямоугольной челюсти и густых черных бровях, сдвинутых к переносице.

– Подвезти? – его низкий тембр не нуждается даже в повышении голоса, чтобы дойти до моих ушей, несмотря на три метра между нами и шум клаксонов.

Даррен Баркович.

Его имя вспыхивает в моей памяти вместе со всеми краткими встречами на матчах, когда я мельком наблюдала за его игрой и восхищалась габаритами, наработанными в спортзале. Он учится в Сейбруке и состоит в братстве с самыми притягательными футболистами, Гамма Фи Бета. И за все два с лишним года учебы в университете мне не доводилось оставаться в замкнутом пространстве с ним, потому что он — заядлый ботан, ежегодно побеждающий не только в сезоне NCAA по футболу, но и во всех научных номинациях. Мне доводилось лишь пару раз перекидываться с ним фразочками. Точнее, я пыталась завести беседу, а он отрешенно молчал, игнорируя мое присутствие.

Заметка: никто меня не игнорировал.

В моем представлении ботаны выглядели немного по-другому, но Даррен стер этот стереотип щелчком пальцев, чем иногда вызывал катаклизмы в моей фантазии. Вместе с тем он разрушил и второй известный стереотип – все спортсмены тупые. Его бесчисленные трофеи за участия в научных конференциях по психологии бьют наотмашь всех приверженцев теории о безмозглых качках.

– Ты следишь за мной? – я усмехаюсь, разворачиваясь полным корпусом к нему, при этом не переставая шагать вперед.

– Нет, – без тени улыбки отвечает Баркович, продолжая двигаться вровень.

Я фыркаю.

Напоминание: ботаны не обладают основами сарказма и юмора.

Его клиническая рациональность порой пугает, но меня даже в некоторой степени подстегивает вывести его на эмоции. Никто не видел его разъяренным или смеющимся.

– Ты в кампус? – спрашиваю я, останавливаясь на месте.

Даррен кивает.

Мне даже как-то неловко под его внимательным взглядом, но я колеблюсь ровно секунду прежде, чем интерес побеждает любое чувство самосохранения. В следующее мгновение я шагаю к его остановившемуся автомобилю, обхватываю пальцами ручку дверцы и сажусь внутрь прохладного салона.

Не успеваю я откинуться на спинку кожаного сидения, как машина подрывается с места и уносится прочь с проклятой улицы, оставляя все дерьмо здесь. Мама и ее поведение все еще преследуют меня по пятам вместе с чувством вины, которое я внушаю себе каждый раз после встречи с ней, но сегодня не тот день, когда я могу назвать себя виноватой. Если бы она была не в курсе всех событий, произошедших со мной в выпускном году, я бы закрыла глаза. Но она более, чем в курсе, что я...

– Небольшие проблемки в раю? – голос Барковича вырывает меня из мыслей, призывая вернуться в реальность. Я моргаю, разворачиваясь к непоколебимому профилю парня. Он откашливается. – Я выходил из ресторана, когда...

Срань Господня.

Я прикрываю глаза, выпрямляясь как по вытянутой струнке. Десятью минутами ранее меня никаким образом не беспокоила дюжина людей, ставших невольными зрителями рутинной ссоры с мамой. А сейчас?..

Как я вообще не заметила этого парня рядом с собой? Мне всегда казалось, что его присутствие становится осязаемым еще до того, как он входит в помещение, но Даррен всегда оставлял двоякие ощущения после себя. Он был молчалив на вечеринках, притаивался в темных уголках помещения и наблюдал за всеми с высоты своего огромного роста. Даже победы на матчах он праздновал легким подергиванием губ, чем очень сильно отличался от своих ликующих вовсю товарищей. А все то, что выбивается из колеи, автоматически становится притягательным к взгляду.

Поэтому, я удивлена, что не заметила его присутствия.

Наверное, потому что ты была убита ссорой с мамой, а?

– Ты же не маньяк, верно? – Я закидываю ногу на ногу, наслаждаясь порывами ветра, просачивающимся внутрь салона, и уклоняюсь от его вопроса. – Чтобы следовать везде за мной по пятам?

К счастью, он это понимает и принимает. Последнее, чего бы мне хотелось – это обсуждать с тайт-эндом подробности наших отношений с мамой.

– Вроде, не похож, – с привычным бесстрастным лицом заявляет Баркович.

– Похож, – я перевожу к нему взгляд, – ты нелюдим, знаешь слишком много об анатомии человека и к тому же ты странный. Пока все твои друзья веселятся, пьют и танцуют, ты сидишь в углу с лицом, будто все находящиеся здесь придурки.

Даррен хмыкает, слегка дернув уголком губ.

Я сглатываю от этого действия.

– Польщён, – отвечает он, поддерживая левой рукой руль снизу. Правую ладонь он расправляет, упираясь пястью в верхнюю часть руля и аккуратно её выкручивая на повороте, параллельно вытянув расслабленные длинные пальцы.

Я отворачиваюсь от его рук, моргнув, и перевожу взгляд к довольному лицу.

– Польщен? – Переспрашиваю я. – Чем? Репутацией серийного маньяка?

– Твоей наблюдательностью. Не знал, что ты следишь за мной.

Ой.

Закатив глаза от этих слов, я отворачиваюсь от Даррена и смотрю на дорогу, полную машин спереди, собирающихся в длинную пробку.

– Все девушки в Сейбруке занимаются этим, – я опускаю окно со своей стороны пониже, – следят за футболистами, имею в виду. Так что, это не новость.

Баркович молчит.

И меня это немного раздражает, потому что собеседник из него такой себе, а я сейчас делаю все возможное, чтобы не оставаться в тишине.

– Однако, – спустя долгие тридцать секунд к Даррену возвращается голос, – не могу идентифицировать тебя как «все девушки».

Я разворачиваю голову. И все также натыкаюсь на его безэмоциональный профиль, который холоднее айсберга в океане.

Даже не знаю, что меня больше подначивает на эмоции — его холодность, слова о том, что я-не-такая-как-все или то, что он единственный мужчина в моей жизни, употребляющий слово «идентифицировать».

– Я должна воспринять это как комплимент или как оскорбление? – Сощурив глаза, я отрываю голову от кожаного сидения и склоняю её вправо.

Уголок его губ подергивается.

– Как тебе угодно.

Что-то мне подсказывает, что это оскорбление. Дурная привычка всех ботанов думать, что они умнее всех, а значит выше на несколько категорий в пищевой цепи, но я не могу обвинять в этом Даррена. Он имеет полное право считать себя таковым, потому что... потому что он действительно умный.

Фыркнув, я снова касаюсь затылком спинки сидения и вытягиваю ноги вперед.

– Ты мне не ответил, – продолжаю я наш разговор, скучающе глядя на окружающий нас пейзаж, – почему ты всегда держишься в стороне на всех мероприятиях?

Застряв в длинной пробке, Даррен тяжело вздыхает и откидывается на спинку сидения. Он упирается локтем в окно, прижимая пальцы к губам, и впервые за всю нашу поездку смотрит мне прямо в глаза.

– Не люблю танцы.

Я сглатываю, не отрывая от него взгляда.

– Помимо танцев, на вечеринках есть ещё всякого рода игры, если ты не знал.

– Не люблю игры.

Мне нужно было догадаться.

– Выпивка, – настаиваю я.

– Две бутылки пива – лимит вне сезона. Одна – в сезон, – низким голосом продолжает парень, впиваясь взглядом в мои глаза, от чего я борюсь с желанием нервно заерзать на месте.

Во всяком случае выводить на эмоции собиралась я, но что-то мне подсказывает, что я проигрываю в собственной же игре. Может быть, поэтому Даррену они неинтересны — он побеждает везде, даже не зная правил.

– Эм... – Я вспоминаю все, что происходит на вечеринках, и, немного покраснев, останавливаюсь на самой приятной части для спортсменов. Когда футбольные фанатки возносят их к небесам. – Секс?..

И мигом жалею об этом вопросе. Баркович шире ухмыляется, не сводя глаз с моего лица, и качает головой, оставляя меня без ответа. Его взгляд ни на секунду не отрывается, и это заставляет меня смутиться.

– Ладно-ладно. А что ты любишь? – Я прикусываю нижнюю губу, прежде кашлянув, чтобы скрыть волнующую улыбку или нервный тик, из-за чего взгляд тайт-энда моментально падает к моему рту.

Я победно улыбаюсь.

Один-один, красавчик.

– Стабильность, – кратко отвечает Баркович и снова отворачивается к дороге, прекращая разговор.

Другого ответа я от него и не ожидала.

За все то время, что я глазела на него на матчах и в университетских коридорах, давясь слюной, я предполагала, что он склонен к порядку. Это было заметно по всегда выглаженной до идеала одежде, по чистой обуви без единого намека на грязь и по густым волосам, переливающимся под солнечным светом, будто он только что вышел с кератина.

А ещё у него очень красивые руки. Длинные пальцы с выпирающими костяшками и обтянутыми венами здорово влияют на мой кровожадный мозг, требуя, чтобы я коснулась их или позволила им касаться себя во всех местах, пока не настанет момент исступления.

Я сглатываю, отгоняя мысли прочь. У меня просто давно не было секса, и мои гормоны бушуют при виде притягательного парня. Притягательного, умного, состоящего целиком из стальных мышц. Два метра сексуальности и знаний.

Всю оставшуюся часть дороги мы молчим. Никто из нас не порывается нарушить тишину, я всю поездку нервно дергаю коленом и смотрю в окно, чтобы ненароком снова не предаться фантазиям с тайт-эндом или с мамой, которая, к слову, все еще молчит.

Через двадцать минут машина Даррена останавливается возле сестринства.

– Спасибо за поездку, – я склоняю голову в бок, любезно улыбаясь, и встречаюсь с голубыми, практически серо-голубыми глазами, наблюдающими за мной с таким интересом, с каким я могла бы смотреть новостные каналы.

Это немного выбивает из колеи, но его секундный брошенный взгляд на мои губы вселяет в меня уверенность, чтобы сделать следующее...

Удивительно, как быстро появление Барковича отбрасывает впечатления от разговора с мамой. Метод надежен, как швейцарские часы.

– Не хочешь зайти на чай? – выпаливаю я, определенно не собираясь распивать с ним чай.

Боже, да!

Я капризная девочка, которой необходимо сейчас же получить то, что она хочет. Ни один парень в Сейбруке и за его пределами не отказывал мне, когда я кокетничала, поэтому, вероятность того, что я испробую Барковича равна примерно девяносто девяти процентам, потому что... потому что я – Ирма Хансен, черт побери.

Я не могу прочесть эмоции на лице Даррена, пока он молча разглядывает меня, сузив глаза, и расплываюсь в улыбке, когда оттенок синевы становится темнее. Затем звучит уверенное хриплое:

– Нет.

– Тогда ид... – я заставляю себя остановиться, чтобы прокрутить в голове последнюю реплику, зависнувшую в воздухе, и, пораженная, хлопаю ресницами. Он... только что отказался переспать со мной? Я сглатываю, пытаясь удержать на лице беспечную улыбку и переспрашиваю. – Нет?