« Быть »

Париж — это навязчивая мелодия, что манит за собой, словно недостижимый аккорд. В сознании сами собой рождаются образы романтизированного города-мечты: влюбленные пары, сплетенные пальцы, поцелуи и смех на фоне величественных достопримечательностей. Вся эта роскошь казалась такой же далекой, как и сам город, — несбыточной грезью, что даже не смела заглянуть в сознание обычного человека, вынужденного жить среди развалин собственной страны.

Общежитие стало зримым воплощением этого уныния. Стены, испещренные трещинами, с которых осыпалась штукатурка, обнажая слои, служившие, казалось, не один век. Сырость, упорно проступающая в углах, несмотря на все попытки с ней бороться. Умывальники и душевые, от вида которых поспешили бы отшатнуться многие. С противным, заунывным скрипом открылась дверь в комнату, представая взгляду во всей своей неприглядной простоте. Ничего лишнего, если бы не одно «но»: взгляд, скользнув влево, застывал на хаотичном нагромождении вещей на полу, плакатах, залеплявших стены, разбросанных по углам учебниках. У небольшого письменного стола прислонилась гитара, испещренная черными ручками надписями и царапинами.

Виновник этого творческого беспорядка возлежал на кровати, с сосредоточенным видом перебирая в руках какие-то мелкие железные детали. Рыжие волосы, пламенеющие на макушке, торчали во все стороны, повторяя хаос, царивший в его углу. Лицо было усыпано яркими веснушками, а поношенная одежда лишь дополняла образ человека, явно не обремененного заботой о внешнем лоске. Таких огненных, «непричесанных» жизнью людей Дэн, судя по пестревшей на картинках глянцевой палитре из красного, белого и желтого, никогда не видел.

— О, ты что, новенький? — вдруг поднял голову рыжий юноша.

И в этот момент Дэн встретился с его взглядом. Глаза у него были невероятного цвета — ярко-голубые, словно самое чистое небо в летний день. В них читалось неподдельное, лишенное всякой оценки любопытство.

Дэн молча кивнул, переступил порог и, остановившись, с тем же мерзким скрипом закрыл дверь. Картина вышла до комичного контрастной: он, аккуратный, со строгой, пусть и не идеальной, но тщательно уложенной прической, — и его сосед, который, казалось, и понятия не имел о каком-либо порядке, не только в комнате, но, возможно, и в жизни. Эта мысль, столь же необузданная и чужая, заставила Дэна на мгновение замереть и невольно задуматься. Для него, парня из маленького городка, где о подобном самовыражении не могло быть и речи, зрелище было поистине необычным.

— Место свободное, — рыжий кивнул на вторую кровать, у стены, с аккуратно застеленным, хоть и выцветшим, казенным одеялом. — Предыдущий съехал. Говорит, атмосфера давит. — Он усмехнулся, и в его голосе не прозвучало ни обиды, ни раздражения, лишь легкая, философская ирония. — Я Алекс, кстати.

— Дэн, — отозвался он, наконец находя голос. Он поставил свой чемодан — старый, но добротный, единственную вещь, доставшуюся от отца, — у ножки кровати. Движения его были четкими, выверенными.

Его взгляд снова скользнул по стенам, заляпанным плакатами с незнакомыми Дэну группами — искаженные лица, агрессивные шрифты. Среди этого хаоса выделялась одна, небольшая, репродукция — «Звездная ночь» Ван Гога. Затерянный в вихрях безумия и творчества островок.

— Что это? — не удержался Дэн, указывая на детали в руках Алекса.

— А, это, — парень улыбнулся, и его лицо сразу озарилось озорным, почти мальчишеским светом. Он протянул руку, раскрыв ладонь. На ней лежала крошечная, искусно выточенная металлическая шестеренка и миниатюрный ключ. — Для проекта. Механическая бабочка. Если, конечно, когда-нибудь соберу. — Он посмотрел на Дэна с вызовом, будто проверяя его реакцию. — Безумно?

Дэн молча рассматривал детали. В его мире, мире сухих учебников и ясных перспектив, не было места механическим бабочкам. Это было так же абсурдно и необъяснимо, как и сам Алекс.

— Нестандартно, — нашел он наконец дипломатичный ответ, отводя взгляд.

Алекс рассмеялся. Звук был громким, искренним и, показалось Дэну, немного разбивающим тишину их убогой обители.

— «Нестандартно». Мне нравится! — Он отшвырнул одеяло и спрыгнул с кровати. Его движения были порывистыми, полными нерастраченной энергии. — Не пугайся тут моего творческого беспорядка. Я в нем, как рыба в воде. А твою территорию, — он махнул рукой в сторону аккуратной кровати Дэна, — не трону. Клянусь своими шестеренками.

Он подошел к гитаре, провел пальцами по царапинам на корпусе, как бы здороваясь со старым другом.

— А ты на каком факультете? — не оборачиваясь, спросил Алекс.

— Экономика, — ответил Дэн.

Алекс фыркнул.
—Ну конечно. Идеально вписываешься в пейзаж. А я — на искусствоведении. Вечный голодранец с претензиями, как говорит мой отец.

Он дернул за струну, извлекая резкий, немножко расстроенный звук. Дэн вздрогнул. Он чувствовал себя так, будто переступил порог не просто комнаты в общежитии, а другого измерения. Измерения, где правила писались не учебниками, а шестеренками от механических бабочек, где беспорядок был системой, а тишина — предательством.

За окном, в серых сумерках, зажегся тусклый фонарь, отбрасывая на стену их комнаты причудливые тени. Две жизни, два противоположных полюса, были заключены в этих четырех стенах. И Дэн с содроганием понимал, что его строго выстроенный мир отныне будет неотвратимо затягивать в этот яркий, хаотичный и невероятно живой водоворот. Путешествие начиналось. И Париж, тот самый, глянцевый, был до смешного, до боли далек. А вот этот, настоящий, только что начал открывать ему свои первые, самые неожиданные тайны.

— А почему экономика? — Алекс отложил шестеренку и уставился на Дэна своими пронзительно-голубыми глазами.

— Перспективы шире, — сухо ответил Дэн, избегая взгляда.

— Чужие деньги считать — это, конечно, сильно, — фыркнул Алекс, но смех его прозвучал беззлобно. — А я по душе пошёл, люблю искусство. А ты, мистер Серьёзность, куда бы пошёл, если бы не перспективы? Вот что душа-то желает?

Вопрос повис в сыром воздухе комнаты, натыкаясь на стопки книг по сопромату и хаотичные творческие залежи Алекса. Дэн замер. Казалось, он даже перестал дышать. «Душа желает...» — эти слова прозвучали как отголосок из другого измерения, из той жизни, которую он давно запер в самом дальнем чулане своего сознания.

Перед его внутренним взором поплыли воспоминания, густые, как дедовский чай с травами. Не учебники по экономике, а пыльные карты, разложенные на кухонном столе. Жёлтый свет лампы, падающий на изгибы рек и очертания чужих столиц. И голос Григория Кирилловича, глуховатый и размеренный: «Смотри, Даня, Италия... колыбель. А вот Греция... тут философия пошла, как из родника». Но самый яркий образ был другим — изящный изгиб Сены, расчерченный мостами, и стройный силуэт Эйфелевой башни, вырезанный из старого журнала. Париж. Не просто точка на карте, а символ другой, возможной жизни, где архитектура — это застывшая музыка, а не утилитарные коробки.

— Архитектор, — выдохнул он наконец, и слово прозвучало как признание, сорвавшееся с цепи.

— Архитектор? — Алекс поднял рыжие брови с таким комическим изумлением, словно Дэн признался в желании полететь на Луну. — Да ладно, даже тут профессия занудная! — Он с грохотом хлопнул ладонью по своему колену, и этот звук, казалось, разбил хрустальную вазу торжественного момента. — Откуда же ты такой нудный взялся?

Дэн сжал кулаки. Внутри него всё закипало — обида, гнев и странное желание объяснить, доказать. Он резко повернулся к Алексу, и в его обычно спокойных, тёмных глазах вспыхнул тот самый ореховый огонь.

— Нудный? — его голос дрогнул от натуги сдержанности. — Ты думаешь, архитектура — это про то, чтобы чертить стены? Это... — он искал слова, пытаясь выразить то, что годами лежало под спудом прагматичных решений, — это про то, чтобы создавать настроение. Чтобы человек, заходя в здание, чувствовал себя не муравьём в бетонной куче, а... гостем. Хозяином. Частью чего-то красивого. Чтобы пространство вокруг делало его жизнь хоть на каплю светлее.

Он умолк, тяжело дыша. Сказал. Выпустил наружу этого джинна, которого так тщательно запирал. И теперь ждал очередной насмешки.

Но Алекс не засмеялся. Он склонил голову набок, изучая Дэна с новым интересом, как неожиданно ожившую статую.

— Вот как, — протянул он задумчиво. — Значит, не просто калькулятор с руками. В тебе, дружище, похоже, дремлет самый настоящий романтик. Заблудившийся и сильно напуганный правда, но романтик.

Он широко улыбнулся, и его веснушчатое лицо снова озарилось азартом.
—Ну что ж, отличный проект! Вернуть романтика к его истокам. Это поинтереснее любой бабочки будет.

Слова Алекса повисли в воздухе, но не как вызов, а скорее как неожиданное предложение о перемирии. Напряжение между ними схлынуло, оставив после себя лишь лёгкую усталость и странное чувство обнажённости — особенно у Дэна. Он отвернулся и стал методично раскладывать оставшиеся вещи по тумбочке, стараясь вернуть себе привычный ритм и контроль.

Алекс, поняв, что на сегодня «вскрытие» завершено, снова погрузился в свои шестерёнки, но теперь уже без прежней одержимости, скорее просто чтобы занять руки. Он что-то тихо насвистывал — ту же самую неразборчивую, но навязчивую мелодию.

А за окном медленно и неотвратимо наступал вечер. Серый свет постепенно густел, превращаясь в сизый сумрак. Огни в окнах соседнего корпуса общежития зажглись один за другим, жёлтые и неровные, словно чьи-то усталые глаза. Длинные тени от фонарей во дворе легли на асфальт, срастаясь в единое чёрное полотно. Откуда-то издалека, сквозь запертое стекло, доносился приглушённый гул города — ровный, монотонный, как дыхание спящего исполина.

В комнате тоже менялось освещение. Резкие тени сгладились, углы заполнились мягкими сумерками. Хаос в углу Алекса перестал казаться таким агрессивным и стал просто частью пейзажа, как лесная чащоба. Даже гитара в полумраке выглядела не броско, а молчаливо.

Дэн, закончив с вещами, сел на свою кровать, прислонившись спиной к прохладной стене. Он смотрел в окно на огни чужого города. Внутри него всё ещё бушевала странная буря — от противостояния с Алексом, от неожиданно вырвавшихся наручу признаний. Но внешне он был спокоен. Только пальцы слегка постукивали по колену в такт далёкому, невидимому гулу.

Алекс вдруг отложил свои детали, потянулся так, что хрустнули позвонки, и, ни к кому не обращаясь, просто констатировал:

—Спёртый тут у вас воздух. Надо бы проветрить когда-нибудь. И не только в комнате.

Он не стал развивать мысль, встал и направился к двери.
—Я на кухню, чайник вскипятить. Тебе чего брать? Чай, кофе? Или что-то покрепче, для успокоения нервов? — спросил он, уже стоя в коридоре.

Дэн медленно перевёл на него взгляд.
—Чай, — коротко ответил он. — Обычный.

— Чай обычный, — кивнул Алекс и скрылся за дверью.

Дэн остался один в наступающих сумерках. Он провёл ладонью по грубому материалу одеяла, ощущая его текстуру. Всё было таким же, как несколько часов назад: та же комната, те же вещи в чемодане, тот же он сам. И в то же время всё было уже другим. Потому что в его чёрно-белый, выверенный по линейке мир ворвался кто-то чужой, цветной и шумный. И тишина, которая теперь снова наполняла комнату, была уже не прежней, успокаивающей. Она была звенящей, полной отголосков только что прозвучавших слов и обещанием чего-то нового, тревожного и, возможно, даже желанного.

Где-то вдали просигналила машина. Электричка, та самая, что привезла его сюда, давно ушла в депо. Обратного пути не было. Впереди была только эта комната, этот город, этот странный рыжий сосед и долгая, очень долгая ночь.