« Быть »

Город застыл в промежутке, в щели между эпохами, и дышал испарениями собственного распада. Свет здесь был особенным — неярким, пыльным, словно пропущенным сквозь слой времени. Он не озарял, а лишь подсвечивал увядание: трещины на фасадах, похожие на морщины на лице старика, и ржавчину, пожиравшую балконы, будто проказу.

Дворы-колодцы тонули в сырости и тени, а с подоконников, как пепельницы, свисали поблекшие одеяла, выбитые десятилетия назад. Сквер утопал в бурьяне, скрывшем осколки пивных бутылок и обломки той, прежней жизни. Гипсовый вождь на постаменте, лишившись руки, беспомощно взирал на царство сорняков и битого кирпича, его жест, когда-то звавший в будущее, теперь указывал лишь на заколоченный вход в бывший Дом быта.

По утрам город ненадолго оживлял тяжкий вздох дизеля — это единственный оставшийся завод пытался прочистить горло, выпуская в небо жёлтый, едкий дым. Но к полудню всё снова замирало, и только ветер гулял по пустырям, гоняя перед собой перекати-поле и полиэтиленовые пакеты — новые символы новой свободы. Время здесь текло не вперёд, а по кругу, как заевшая пластинка, бесконечно повторяя одну и ту же, давно истлевшую мелодию тоски.

Электричка была конечным пунктом, живым воплощением того самого заевшего времени. Она выходила с вокзала в шесть утра, чтобы к полудню доползти до областного центра, будто нехотя, с остановками у каждого забытого богом полустанка, название которых ничего не говорило Дэну. Он сирел у окна, прислонив лоб к холодному стеклу, и смотрел, как за его отражением проплывает одно и то же: низкое свинцовое небо, пожухлые поля, изредка — стайка покосившихся домов, похожих на старушек в стеганках.

Его отражение было размытым и чужим. Черные волосы, коротко стриженные виски, делали лицо более угловатым, чем оно было на самом деле. Пальто, купленное на рынке «на вырост», висело мешком, а из полуоткрытой сумки торчал уголок папки с документами — пропуском в другую жизнь, которая ждала там, в городе.

Он ехал поступать. Это звучало гордо и пугающе, как прыжок в пустоту.

В вагоне пахло металлом, махоркой и немытой одеждой. Мужики в телогрейках, дремавшие напротив, изредка косились на него — городского, как им показалось, юношу. Дэн отводил взгляд, чувствуя неловкую принадлежность к обоим мирам сразу — и к этому, пропахшему перегаром и тоской, и к тому, незнакомому, куда он держал путь.

Он достал из кармана смятую пачку «Беломора», чиркнул зажигалкой. Пламя на миг осветило его лицо, и если бы кто-то взглянул в этот момент, то увидел бы, как темные, почти черные зрачки окружила тонкая полоска света — теплого, орехового, почти янтарного. Но пламя погасло, и в глазах снова осталась лишь сдержанная внимательность простого парня, который едет в неизвестность, зажав в кулаке свою судьбу и студенческий билет.

Электричка, содрогаясь на стыках, везла его вперед. Прочь от угасающего города его детства. Навстречу такому же угасающему, но бесконечно большому городу его будущего.

Город, в который он приехал, был больше, шумнее, но столь же пронизан тем же постсоветским маревом. Здесь «хрущёвки» вздымались этажами выше, а панельные кварталы расстилались шире, словно серые бетонные моря. Трамваи гремели оглушительнее, а витрины магазинов пестрели кричащими вывесками, но та же пыль оседала на подоконниках, и те же бабушки торговали укропом и петрушкой у переходов. Воздух был гуще — к привычным запахам угля и сырости примешивался постоянный смог от бесконечных пробок.

Дэн стоял на перроне, поправляя ремень своей сумки. Пальто было ему немного велико, и в нем он казался чуть более худым, чуть более уязвимым. Его стрижка с выбритыми висками и темные брови резко очерчивали лицо, но в глазах, особенно когда он был задумчив, читалась простая, незамысловатая ясность. Он был похож на тысячи таких же юношей — неброский, сдержанный, чья внутренняя жизнь надежно скрыта под малой обыденности.

Он вырос в одном из таких серых кварталов, на окраине, в двухкомнатной «хрущёвке» с дедом, Григорием Кирилловичем. Старик был чудаковатым, бывшим инженером-картографом, после развала Союза запершимся в своем мире. Вся квартира была заставлена стеллажами с пыльными папками, старыми чертежами и странными приборами, которые он коллекционировал.

Дэн вспомнил, как лет в десять сидел на кухне, заставленной банками с непонятными сушеными травами, и клеил модель самолета. Дедушка, высокий, сутулый, с седой гривой волос, вошел, держа в руках большой сверкающий медный циркуль.

— Даня, подойди-ка, — его голос был глуховатым, но твердым. — Смотри.

Он ткнул острым концом циркуля в разложенную на столе карту мира.
— Видишь эту точку? Это наш город. А вот эта - Париж. — Дедушка переставил циркуль, и его металлические ножки легонько стукнули о бумагу. — Расстояние — ровно две тысячи четыреста километров. Понимаешь? Он не где-то там, в телевизоре. Он вот здесь, на расстоянии. Его можно измерить.

Мальчик смотрел то на блестящий циркуль, то на горящие странным огнем глаза деда.
— А зачем его мерить? — просто спросил он.

Григорий Кириллович усмехнулся, и его лицо покрылось паутиной морщин.
— Затем, что всё в этом мире связано, внук. И если ты знаешь расстояние до точки, значит, ты уже проложил половину пути. Осталось только решиться сделать шаг.

Теперь Дэн и делал этот шаг. Он шёл по новому, незнакомому городу, чувствуя в кармане заветную студенческую карточку. Он поступил. На инженера-строителя. Не из-за романтики, а потому что это была одна из немногих понятных ему дорог, где можно было своими руками создавать что-то реальное, а не торговать на рынке или бегать с чужими поручениями.

Он не ждал от будущего ни блеска, ни легкой жизни. Он ждал работы. Того, чтобы его чертежи и расчеты превращались не в пыль на полках, как у деда, а в прочные мосты и новые корпуса. Он хотел тихой, но уверенной стабильности, которую отняло у его семьи время. Он хотел избавиться от этого вечного чувства упадка, которое витало в воздухе его детства, как запах гари.

И глядя на серые громады общежития, в которое ему предстояло поселиться, он чувствовал не страх, а холодную решимость. Он измерил расстояние до своей цели. Теперь оставалось только идти...