Кил Грин

– Я недавно понял, что счастье, на самом деле, несказанно сравнительно. Знаешь, когда мы были по-настоящему счастливы? – поинтересовался как-то раз «тот» за пару дней до того, как «обрел крылья».
– Когда были на воле?
– Нет. Даю тебе еще одну попытку.
– Мы что, играем?
– Нет.
– Вот и я не играю, – отрицал Кил.
– Мы были полностью счастливы только в детстве. Да и дело не в том, что у нас не было никаких долгов, мы не работали, не учились и не сидели за решеткой. Ты ведь помнишь свое детство?
– Конечно.
– Вот и я помню его. И помню, что тогда я точно был счастлив. Хоть и в детстве, как и сейчас, меня мучили вопросы, на которые я силился найти ответ.
«Тот» выглядел ужасно озабоченным своим рассказом, будто переживая каждое произнесенное предложение.
– Я вырос в Техасе. У меня были мама и папа. Братьев и сестер у меня не было. У нас был маленький дом с телевизором, тепло, свет, еда, которую стряпала моя мама, а также сотня мелких и крупных предметов, пригодных для детских шалостей. Жили мы не богато. Бедно, если говорить честно.
Как-то раз мать взяла с верхней полки шкафа, что для меня являлась недостижимой по высоте, белую коробку. Из нее она достала маленькую шкатулочку с танцующей балериной.
– Знаешь, что это? – спросила она меня.
– Игрушка! – воскликнул я.
-Нет, Лойд. Это все, что у нас есть. Этой балерине сотни лет. Она довольно хрупкая, хоть еще и играет. Знаешь, почему я не показывала ее тебе?
– Чтобы подарить мне сейчас? – обрадовался я.
– Нет. Дело в том, что эта штуковина стоит больших денег. Когда ты вырастешь, мы продадим ее и оплатим твое обучение. Или купим тебе какой-нибудь автомобиль. Или она спасет меня в случае, если ты покинешь меня, а я, старенькая, буду лежать в постели. Мне никто и стакана воды не подаст, вот я и продам балерину. Она поможет мне прожить еще какое-нибудь время. Понимаешь, Лойд?
– Понимаю, – ответил я. А руки в это время чесались покрутить ключик.
Вместо меня ключик прокрутила мама. Из маленькой шкатулки прозвучала самая красивая музыка из всех, которые мне доводилось слышать. Покачиваясь, балерина стала кружиться вокруг своей оси. Мать прижала меня к груди, и в этот момент в дверь кто-то постучал, да так, что та чуть не слетела с петель. Мама бросила меня и игрушку, побежав в сторону двери. Домой пришел мой отец. Он был ужасно пьян. Ворвавшись в дом, он стал разбивать посуду, бить маму и кричать во все горло.
В этой ситуации у меня было два пути: либо побежать к родителям, либо слушать чудесную шкатулку, от звуков которой я был словно на седьмом небе. Я выбрал второе.
Через некоторое время шкатулка перестала играть. Я знал, что мне следует покрутить ключик, и самым осторожным образом стал это делать. Отпуская ключ, я понимал, что что-то пошло не так, а балерина танцевала. Оказалось, что ошибочно я прокрутил ключ в противоположном направлении. Потом еще раз, и в шкатулке что-то лязгнуло. Это была ошибка, но теперь, даже прокручивая в обратную сторону, я не мог завести механизм.
Отец избивал мать, называл мое имя, говорил о чем-то, чего я не понимал, а я спрятал шкатулку обратно в белую коробку и положил на стол. Меня не интересовало то, что происходило на кухне. Для меня в тот момент существовала только шкатулка, которой не стало, благодаря моим «криворуким» стараниям. «Теперь у меня никогда не будет автомобиля, я не смогу оплатить свое обучение, а мать умрет больной в постели, так и не дождавшись стакана воды!» – ревел я.
В тот день скандал в соседней комнате достиг просто невероятного размаха. В итоге отец схватил меня и закинул на пассажирское сиденье. Мать была вся красной и побитой. Она стучала руками по капоту автомобиля, а отец переключил на заднюю передачу, и мы уехали. Больше никогда мы с ним не возвращались в Техас. Он мне не разрешал даже произносить имя матери. Мы с ним жили в съемной квартире в Мичигане. Он все также пил, а я все также играл и бегал по дому, как угорелый. Как-то раз у нас дома зазвонил телефон. Отец долго что-то обсуждал, а затем позвал меня к себе:
– Это твоя мать звонит. Спустя какой-то год, она все-таки докопалась до нас и хочет узнать, как поживает ее сын. У нее много вопросов.
В этот момент я вспомнил про «шкатулку». «Она точно обнаружила поломку. Она точно скрутит мне шею также, как и я скрутил ключ ее балерине. Мне шесть лет, и я уничтожил единственную возможность жить безбедно!» – подумал я.
– Ну, чего ты встал, иди поговори, – протянул отец мне трубку телефона, висевшего на стенке в кухне.
Со страху я убежал к себе в комнату и запрыгнул под одеяло.
– Он не хочет с тобой говорить, – сквозь подушку услышал я из соседней комнаты.
Так я упустил последнюю возможность поговорить с родной матерью. Видимо, обидевшись на меня или поняв, что назад дороги нет, мать перестала искать возможность со мной поговорить.
Проходили годы, а я не переставал думать о поломанной шкатулке. Порой мне казалось, что мать меня где-нибудь подкараулит и убьет, а порой я успокаивал себя тем, что она починила шкатулку, продала ее, и теперь за ней ухаживает сотня служанок.
– Грустно, – признался Кил.
– Нет, еще грустней то, что я так и не поговорил с ней. В шестнадцать лет я впервые совершил преступление и с тех пор скитаюсь по тюрьмам. А пару лет назад ко мне приходил отец и сознался мне в том, что мать вскрыла себе вены в нашем доме в Техасе после того, как поняла, что я не хочу ее признавать и говорить с ней по телефону.

На улице светило солнце. Погода была чуть теплей, чем вчера, и никак не входила в сравнение с той ужасной погодой, что окутывала город позавчера, да и всю неделю. Дорога до Марионской тюрьмы представилась валлийцу намного короче, да и сам адвокат пребывал в заразительно хорошем настроении.
Джон Доуз надел свой любимый голубоватый пиджак, скомбинировав его с серыми костюмными брюками и «инспекторами», подаренными женой на какой-то праздник год назад. Синий галстук в белую полосу дополнял ансамбль.
За десять минут, в течение которых валлийцу приходилось ожидать подзащитного, он еще раз раскрыл бумаги с отметками на полях, указывающими на необходимые статьи в уголовном кодексе. Джон прошелся по содержанию статей, настраиваясь на предстающую беседу с Килом. Валлиец всю ночь изучал литературу, которую не выпускал из рук, еще учась на юридическом факультете, пытаясь выстроить максимально победную стратегию в общении с Грином. Но в случае полного отказа Кила она не принесет должного успеха. А учитывая характер клиента, тот мог вести себя, как избалованный ребенок, сконцентрировавшись на чем-нибудь являющимся для валлийца не важным.
Когда дверь в кабинет отворилась, и Кил уселся напротив валлийца, тот заметил в глазах заключенного тихий гнев.
– Не ожидал увидеть тебя сегодня, – вместо приветствия промолвил Кил.
– Да, на самом деле...
– Ты должен был прийти только завтра, а пришел сегодня. Надеюсь, наше время не вычтут со встреч, что я провожу с Этаном.
– Насчет этого можешь не беспокоиться, Кил, – попытался приободрить Грина Доуз.
– Иначе я бы сейчас же покинул кабинет.
– Знаю, – успокаивал Доуз, вытирая края острия шариковой ручки о лист бумаги, лежащей перед ним на столе.
– На самом деле у меня хорошие новости, Кил. Я хотел бы, чтобы ты меня выслушал.
– Я весь внимание, – ответил Кил, затягиваясь сигаретой.
– Последние несколько дней я пытался копаться в твоем деле, еще раз просмотрел все статьи, по которым тебя объявили виновным.
– Только сейчас?
– Нет, в этот раз я наткнулся на некие лазейки. Ты прав, я должен был прийти завтра, но не смог долго ждать. Я хотел бы тебя поздравить, я выстроил стратегию, и, если нам повезет, мы сократим тебе срок примерно вдвое. Ну, как тебе новость?
– И вправду хорошая работа, Доуз, – равнодушно ответил Кил, выпуская клубы дыма.
– Для этого нам придется немного постараться, и, конечно же, капелька везения также не помешает.
– Все здорово, Доуз. Только не сейчас.
– То есть, как это не сейчас? – удивился адвокат. За всю его небольшую практику еще не было случая, чтобы заключенный не пытался бы побыстрей выбраться из-за решетки.
– Моя голова забита сейчас другим. Ты ведь знаешь, я сейчас занят работой с Этаном.
– И это хорошо! Это помогает тебе заниматься чем-нибудь и не переносить все так тяжело. Пусть Этан занимается своим, а я своим делом.
– Нет, ты не совсем понял, Доуз. Я не могу покинуть Марион, пока ни разберусь в самом себе. Я тебе уже говорил, что я не совсем понимаю, что со мной происходило в последнее время. У меня множество фактов и опровержений в голове. Один Финч сможет меня спасти в сложившейся ситуации.
– Но мы теряем время! – огорчился валлиец, не зная, как отреагировать на сказанное.
– Я знаю, Джон. Но так нужно. Другого выхода у нас нет.
– И в чем выход? – не понимал адвокат.
– Выход во времени, Доуз. Сделаем так. Я буду заниматься своим делом. Буду работать с Этаном. А ты занимайся своим. Будешь и дальше разрабатывать нашу победную стратегию. Я закончу работу с Финчем и буду весь в твоем распоряжении. Я бы не хотел с тобой видеться до тех пор, пока не закончу с ним.
Валлиец хлопал глазами, как мальчуган. Никакие знания не могли подсказать, как лучше поступить в ситуации, когда подзащитный пытался ухватиться за стальные решетки снаружи.
– Рад был тебя видеть, Доуз, – подытожил Кил, гася сигарету в деревянной пепельнице.
Спустя мгновенье Доуз сидел за столом один, а еще через пять минут – ехал по шоссе, стараясь понять, что произошло. «Он рехнулся!» – восклицали в ответ друзья Доуза, послушав историю о Грине, решившем гнить за решеткой.