Кил Грин

Второй этаж маркета в пабе «Элефант энд Кэсл» был олицетворением уюта и приятного времяпрепровождения. Музыка тут не гремела так громко, как на первом, столы были не так забиты. Каменные стены, обработанные под старину, упирались в перекрывающие потолок черные фермы точечного и мягкого освещения. По всему периметру этажа были творчески раскиданы игровые аппараты. Мишени игры в «Дартс», игра «Завали мужика одной правой», «Долбани по мячу», баскетбольная игра «Попади в корзину», «Настольный футбол» и «Настольный хоккей». Как раз в это время за таким аппаратом, чередуя комбинации потягиванием черных игровых рычагов, стояли Жак Хардман и Калеб Нельсон.

– 3:2. Я веду, – заявил Калеб и, воспользовавшись секундным перерывом, почесал щетинистую щеку.

– 3:3, – спустя десяток секунд ответил Жак. – Думаешь, свихнулся? – спросил он.

– Не думаю. Думаю, он таким родился, – серьезно ответил Калеб.

– Вот тут я с тобой не соглашусь. Четыре три! Мне кажется, он постепенно скатился с катушек. Да чего тут думать, ты ведь и сам все видел.

– Ничего я не видел, Жак. В жизни всякое бывает.

– Но такое могло произойти только с Килом, – отозвался Жак.

– Не зарекайся, – предупредил Калеб.

– Жизнь у парня круто изменилась. Еще недавно он был гвоздем каждой нашей программы. Не пропускал ни одной «сходки». Ел, пил с нами. Ходил по бабам, смотрел с нами футбол, разливал выпивку, а тут раз – и нет парня. Сидит где-то в темной камере, вышивает крестиком.

– Дааа... – тяжело выдохнул Калеб.

– А то, что он не захотел встречи ни с тобой, ни со мной и даже не встретился с матерью, так это вообще... – решил Жак.

– Это еще раз все объясняет. Я же говорю, Грин просто постепенно съехал с катушек. Сперва ему мерещилось бог знает, что, затем он сбивает пешехода на ровном месте, скрывается с места преступления, «шавка» его подставляет, и он оказывается за решеткой. Там ему уже бессмысленно разбирать, кто прав, а кто виноват. Друзья его не понимали, Линда подставила, мать будет винить. И куда, как ты думаешь, ему скрываться в таком положении? Под землю? Вот и сидит. Тише воды, ниже травы. Не хочет видеть в гостях ни белых, ни черных. 6:5.

– Ты прав. Чертовски прав, дружище.

День близился к закату. Музыка становилась громче, алкоголь веселил завсегдатаев заведения, шумиха постепенно перемещалась на второй этаж. Бильярдный шар разбил пирамиду, женщина разбила жизнь.

– Скоро весна, – утверждал сосед по камере.

– Где?

– Где-то там. За решеткой.

– А ты уверен?

– Мне так кажется.

– Может, пойдешь, проверишь? Как там она вообще без нас?

Всякий раз, когда какой-нибудь сосед по камере пытался заговорить с Килом о чем-то, к чему лежала душа, итог был одинаковый. За полгода заключения Кил стал настоящим циником. Он предпочитал разговору тишину, а всему светлому – полное безразличие.

– Знаешь, что мне от тебя надо? – как-то раз Кил спросил у одного из «тех».

– Что?

– А ты не знаешь?

– Нет. А то бы не спросил.

– Хочу, чтобы ты отмотал за меня срок. Это единственное, что ты умеешь в жизни.

«Тот» обиделся. Вправду обиделся, как может обижаться девчонка, что осталась без подарка на какой-нибудь глупый девичий праздник типа Дня Святого Валентина либо какого-нибудь еще более извращенного. Так мог обижаться ребенок или избиратель спустя год после избрания абсолютного фаворита. «Теми» Кил называл всех, с кем ему «посчастливилось» мотать срок. Они для Грина выглядели одинаково. Более одинаково в этой жизни могли выглядеть разве что тюремщики, которые охраняли «клетку».

Для всех тех, кто пытался лезть в его жизнь, у Кила была заготовлена легенда. Кил окончил школу, затем колледж и университет. У Кила дважды была девушка, с шестью он делил постель. Отец умер, мать – педагог английского языка. Самая монотонная жизнь. Не так ли? Зато никаких дополнительных вопросов. А что касается срока, тут скрывать было нечего. Тут и псу было все известно. Насчет преступлений, содеянных «теми», знали все «те». Даже стены, в коих «те» покоились.

– А что такое загробная жизнь, Кил? – спрашивал «тот».

– Ну, думаю, это когда мы все умрем, – отвечал Кил, особо не заморачиваясь.

– А как она выглядит? – не унимался «тот».

– Там сыро, темно и пахнет фекалиями, – с издевкой выдал Грин.

– Как тут? – вздохнув спросил «тот».

– Как тут, – не без чувств подытожил Кил.

На утро «того» обнаружили мертвым. При этом он не был повешен, не вскрывал вены. Каким именно образом мерзавцу удалось слинять, «те» не узнали. Хотя способ этот, кроме оригинальности, также пользовался большой популярностью. «Те» называли это «обрести крылья».

– Глупое название, – твердил Кил все время.

– А как бы ты назвал?

– «Спустить душу в парашу».

Некоторые «те» во время отсидки пытались много читать, другие писали, третьи по своей воле либо насильно вступали в ряды «ЛГБТ». Некоторые пытались психологически настроиться на позитивный лад, не жаловаться на судьбу, думать о супруге, детях, а затем «обретали крылья».

Все «те» о чем-то мечтали. Добрая половина мечтала вернуться к старой жизни, часть понимала, что нужно строить новую. Некоторые читали учебники, по их мнению, способные обучить их мастерству какой-то там никому не нужной науки. После отсидки «те» должны были стать специалистами той самой сферы. А на самом деле вместо этого они чаще «обретали крылья».

– Заключенный номер 287289, на выход!

– Чего там снова?

– Встреча с адвокатом.

– С авокадо? – захихикал Кил.

– Чего???

– Ничего, гражданин тюремщик.

Кабинет для встреч с адвокатами находился на первом этаже, на максимально близком расстоянии к выходу из тюрьмы. Он представлял из себя комнату шириной шесть метров и на шесть в длину. Стены кабинета были окрашены в бирюзовый цвет, пыльный пол был заплеван до такой степени, что въевшаяся грязь много лет назад перестала сходить. Говаривали, что некоторые адвокаты имели привычку травить заключенных травой и другими препаратами для выведения своего клиента на нужную частоту. Принести наркотики, подкупить охрану, занести посылку вне очереди – в этой тюрьме организовать это все было несложно. Часть кабинета занимала «клетка» для особо опасных преступников – «а ля цепных псов», готовых накинуться даже на адвоката. В зависимости от поведения заключенного, во время разговора с адвокатом мог присутствовать легавый. К счастью, в случае с Грином, он оставался наедине со своим адвокатом.

– Здравствуй, Кил. Рад тебя видеть, – по-дружески поприветствовал Грина адвокат.

Адвоката звали Джон Доуз. Родом из Уэльса, он окончил какой-то престижный университет в Лондоне, затем какое-то время скитался по арабским странам и несколько лет назад прилетел в США. Уэльский акцент у него был слегка отполирован британским, забрызган арабским, а затем попал под корку американского. В итоге во время разговора было сложно понять, откуда он появился, а зачастую – и чего он хочет. К Килу он приходил, конечно, как на работу, поэтому выглядел всегда элегантно и аккуратно. Кил был готов биться об заклад, что во внутреннем кармане синего пиджака Доуза в кожаном футляре была сложена черная расческа в стиле «Чикаго Комб Ко».

– Здорово, Джон, – ответил Кил, пожав руку валлийцу.

– Как поживаешь? Есть жалобы по содержанию?

– Да, есть некоторые. Хотел бы пожить у себя дома.

– Скоро будешь, Кил. Мы что-нибудь придумаем.

– Не думаю, Доуз.

Кил говорил с адвокатом автоматически, пытаясь не задействовать какую-либо мозговую активность. Не хотел выходить с ним «на чистоту» и выпрашивать у него помощи.

– Я хотел бы отсидеть полный срок, что мне полагается, Доуз.

Рука Джона Доуза легла на тетрадь в кожаном переплете и настрочила краткую пометку витиеватым почерком.

– То есть, ты хочешь отсидеть тут все двадцать пять лет, что тебе полагаются? – в голосе Доуза не было и тени переживания.

– А то и тридцать пять, – добавил Грин.

– То есть?

– Ну, мало ли, вдруг я тут еще кого-нибудь или чего-нибудь грохну эдакого.

Кил рассматривал пиджак адвоката. Аккуратные швы кроили его итальянский ворот, поддерживали плечи, обручем покрывали место стыка торса с рукавами, тонкой полосой проходились по нагрудному карману.

– Должно быть, ты шутишь, Кил. Ты меня удивляешь.

Мимика адвоката говорила о противоположном. Его, похоже, ничего не могло удивить, разве что какие-нибудь счета за парковку или электроэнергию.

– Нет, напротив. Мне тут как-то даже спокойней.

Кил пытался сдерживать себя, дабы не сболтнуть ничего лишнего. Зацепившись за любой оптимистичный настрой, адвокат будет выдавливать из него желание что-то без конца строчить, выстраивать новую стратегию, в итоге проиграет суд. Кил потеряет дохлую надежду, а он будет плакаться в подушку и жаловаться жене за завтраком, готовясь к какому-нибудь другому делу афроамериканца, нелегально хранящего дюжину пакетов травы за мусорным баком.

– Я не буду на тебя давить, Кил.

Черные глаза валлийца, казалось, прошивали Кила насквозь.

– Я лишь хочу понять твою точку зрения. Мне хочется знать, почему ты не хочешь на свободу. Ты не забывай, я тут сейчас с тобой, но совсем скоро буду снова на свободе и могу завершить какие-нибудь твои дела, поговорить с кем-то, узнать для тебя то, что тебя интересует. Я не возьму с тебя за это денег. Это будет просто дружеской помощью.

– Я и не платил тебе ни разу. Да разве у меня есть деньги?

– Ну, вот, тем более, – убеждал валлиец.

– У меня нет никого, Джон. Ты ведь сам все видел. Линда подставила меня, друзья отвернулись.

– Друзья приходили к тебе, Кил, но ты не стал с ними видеться. Линда также приходила к тебе после суда, ты ответил отказом. А мать? Думаешь, она также отвернулась от тебя, раз почти каждый день приходит сюда и уходит обратно?

Кил промолчал, чтобы совладать с нервами и сформулировать мысль.

– Я не встречался ни с кем с того дня, как попал за решетку, и не собираюсь никого видеть. А если вдруг захочу, то сам попрошу тебя и администрацию об этом. Договорились?

– Договорились, – радостно ответил валлиец. Спустя полгода и пять встреч Кил впервые шел на диалог.

– Ты бывал когда-нибудь в ночном клубе «Зияющая дыра?»

– «Дыра»? – переспросил Кил.

– Да, – спокойно ответил «тот».

– Дырявое же название для клуба, скажу тебе, – признался Кил.

– Я бывал там всего раз.

«Тот» замолчал, опустив голову и рассматривая обувь.

– Ну и как? – спросил Кил.

– Это был последний раз, когда я ходил в ночной клуб. И вообще куда-либо. Но, знаешь, ты будешь смеяться, но мне там понравилось.

– Я не буду смеяться.

– В тот день гостями в клубе были «диджеи» из «Глобал Диджейз». Музыка гремела, как надо, звук был адаптирован под помещение просто идеально. Световые софиты светили верными цветами, гуляли по головам гостей. Бармены не скупились на алкоголь, чаевых не выпрашивали. Я даже познакомился с несколькими неплохими девахами. Хотел было вернуться к ним через денек-другой, в голове уже играл алкоголь, музыка сводила с ума.

– Все, как в сказке... – подытожил Кил, чтобы поддержать разговор.

– Да! Именно так, дружище! – обрадовался тот. – Жаль, что все так резко оборвалось. Закончилось все плачевно.

– Расскажешь?

– Сразу после клуба я, мой друг и его баба сели в машину, решили поехать домой. Другу стало плохо, да и я трижды проблевался. Сели в мой внедорожник, я – за рулем, остальные сзади. Спустя минут 10-15 я уснул за рулем. Был пятый час утра. Машина съехала с дороги, врезалась в фонарный столб. Подушка безопасности то ли к счастью, то ли к сожалению, сработала, и я остался жив. Баба друга откинулась сразу же. Друг выжил, правда, я видел его после происшествия только в суде. Отписали мне тридцать пять лет. Сижу уже десять лет, выйдем с тобой примерно в одно время.

– Ну, да, если не «обретем крылья».

– А знаешь, что мне больше всего запомнилось? Когда я опомнился после аварии, в радиоприемнике звучала песня Scorpions «Under the same sun». Ну почему вместо нее не звучало что-нибудь вроде Cancer «My Chemical Romance» или, скажем, «Sunday Bloody Sunday» U2. Ну, хотя бы «Don't stop me now» или «Love of my life». Ты ведь понимаешь меня?

– Понимаю, – соврал Грин.

Тюрьма Марион, находящаяся недалеко от города Марион, штат Иллинойс была открыта в 1963 для того, чтобы заменить тюрьму Алькатрас, находящуюся в акватории Сан-Франциско и закрытую в том же году. В 1983 году Марион стала одной из двух в стране «тюрем контрольных блоков», где приговоренные отбывали длительные сроки тюремного заключения за насильственные преступления. Во время постройки Марион была рассчитана на пятьсот заключенных, отбывающих наказание. По специальной программе особо опасные заключенные проводили 22-23 часа в сутки в одиночной камере без малейших человеческих контактов. Но в 2006 году тюрьма была реорганизована в связи с переходом в категорию средней безопасности. Число заключенных возросло с пятисот до девятисот человек.

С высоты птичьего полета тюрьма напоминала один большой квадрат с восемью «иксами» вокруг. «Большой квадрат» включал в себя административные кабинеты и помещения тюрьмы, а в «иксах» отсиживали сроки заключенные. За форму построения Марионскую тюрьму также называли «Звездным небом» и «Восьмеркой».

Некоторые месяцы и годы забываются вслепую, спустя какое-то время мы и не можем точно вспомнить, чем занимались тогда, о чем думали, с кем дружили и о чем мечтали. Некоторые же врезаются нам в память на долгие годы и делают это таким образом, что, кажется, мы можем вспомнить не только сам момент, не только людей, окружающих нас в то время, не только помещение, в котором находились, не только музыку и звуковой аккомпанемент, а можем почувствовать ароматы, прочувствовать греющие лучи на голом плече или рассмотреть государственные автомобильные номера Бьюика, мчащегося нам навстречу по Хофман Драйв.

Одним из таких дней для Кила стал день суда. А именно эпизод с появлением Линды Клиффорд.

Даже находясь не в лучшей ситуации, в шаге от нешуточного срока заключения, зная, что единственным человеком, доложившим о содеянным властям, была Линда, но, увидев ее, Кил приподнялся с места и прищурился, чтобы лучше ее рассмотреть.

Угрюмое лицо, опущенные глазницы и мешки под глазами, тщательно замаскированные тональным кремом, не могли сделать Линду менее красивой. Ее янтарные глаза мило поблескивали под длинными ресницами, а нежные белоснежные руки судорожно терзали нижний край белого листа бумаги, что лежал перед ней.

На Линде вполне элегантно сидело синенькое платье, на котором блистала и кружила чертова сотня приятных воспоминаний Кила, связанных с нею. Даже в случае появления сильнейшей музы Килу вряд ли удалось бы выбрать платье, которое смотрелось бы на ней еще более великолепно. Синее платье же в свою очередь дополняли белые изысканные туфельки под цвет повязки для волос.

– Итак, вы, Линда Клиффорд, утверждаете, что являлись подружкой подсудимого Кила Грина?

– Да, ваша честь.

– Вы утверждаете, что находились в автомобиле подсудимого, в красном Форде Мустанге 1970 года с автомобильными номерами «MSH 980» в ночь с 19 на 20 декабря 2015 года на Рэкс М Экспи и явились свидетелем ДТП, о котором рассказали полиции днем 20 декабря?

– Да, ваша честь.

Кил рассматривал Линду, пытаясь уловить что-нибудь в ее поведении или во взгляде. Линда же старалась не поднимать глаз от листа бумаги, что теребила белоснежными руками, не говоря уже о зрительном контакте с Грином.

О чем ее спрашивал далее судья и что на эти грамотно привинченные друг к другу сложно сочиненные предложения отвечала сама свидетельница, Кил слышал, только не придавал всему этому должного значения. Перед собой он видел Линду Клиффорд, а выше нее, над головой всплывали картинки, начиная от первого пирога и до момента удара и внезапной смерти почтальона.

Удар молотка. Продолжение жестокого аукциона человеческой судьбы. Речь. Перерыв. Речь. Последующая речь. Запах пирога. Кашель стража правосудия. 25 лет тюремного заключения.