Exodus

С самого утра по телевизору показывают только новости про убитую художницу, которую зарезал какой-то психопат, которого отпустили, н-да, какого-то. С самого утра я выпил не меньше пяти кружек кофе. Заглянул в интернет и сразу же наткнулся на статью моей однокурсницы: "Трагическая смерть".

Я стал искать больше информации про Холли. В Интернете было очень много женщин по имени Холли Эллис; однако нужное лицо попалось мне быстро - в "Твиттере" и "Фейсбуке" на её и других страничках только о ней и говорили. Теперь в наши дни информация разносится с умопомрачительной скоростью, играя словами, как в "Скрэббл", доводя все до абсурда. Сплетни, подслушанные случайные разговоры. Какую только чушь не писали на её страничке! Холли никогда не была брюнеткой, журналисткой и развязной женщиной. Я не знал ее такую. Плоские, примитивные характеристики от людей, которые никогда ее не видели! Как только ее не называли: спортивной, толстой, безупречной, невезучей, эксцентричной, лучшей женщиной во вселенной.

-Нет! Нет! -Кричал я в экран телефона. -Все не так!

Идиоты. Я прочитал все, что только смог найти в социальных сетях про нее. Куча орфографических ошибок в соболезнованиях и пустые сожаления семье. Удивительно, как много информации о человеке можно найти за считанные секунды. Но я хочу знать больше, я хочу знать кто убил ее. Для этого мне потребуется ее ноутбук.

Я отпил еще немного кофе из кружки  и поставил ее в раковину. За окном осень плавно перетекает в зиму. На улице уже совсем похолодало.

Я напряженно вслушиваюсь в утреннюю тишину, которая обволакивает мой дом. Пора бы уже привыкнуть к ней, что в моем доме всегда отсутствуют какие-либо звуки. Звуки, окружающие любого нормального человека, будь то топание босых ног, шаркание тапочек или негромкий звон фарфоровых чашек. А тут полное отсутствие звуков. Я приоткрываю окно, и в комнату врывается громкие голоса прохожих, цоконье каблуков об асфальт, звук мотора машин.

Проходят минуты, а я также вглядываюсь в окно, но улицы пусты, ее там нет, только незнакомцы, проходящие мимо, и опять знакомая боль, которая режет где-то под сердцем, опять крупицами выедает подчистую мою израненную душу. Я стою у окна и кричу, хотя нет, только пытаюсь, получается шепот. Мы часто шептались с Холли, как маленькие дети. Через шепот передаются настоящие чувства, взрослые не понимают всей этой искренности. Еще вчера мне казалось, что я могу позвонить Холли и спросить как у нее дела. Я не могу поверить, что её нет. Ты умерла, какое страшное слово, какой долгий срок... Все хватит. Запрещаю себе думать об этом! Необходимо найти справедливость, найти твоего убийцу, даже если им окажусь я.

На стене висел натюрморт с фруктами и цветами, оставшийся от предыдущих жильцов. Я переехал сюда недавно, потому что хотел найти свое место в этом мире, свое убежище. Но это чужой дом, чужая квартира и в конце концов чужая комната.

Дома совсем тошно, поеду на выставку картин Холли. Посмертную выставку. А потом схожу к психологу.

Как-то раз мы с мамой гуляли по Национальной галерее и разглядывали картины Сезанна и Поллока. Она твердила, что это работы настоящих мастеров и знатоков своего дела. Но я не хотел и смотреть, для меня только работы Холли были лучшими. Тогда я остановился на середине зала и закрыл глаза, сказав,  что не открою их, пока передо мной не будут ее. Мама тогда долго ещё смеялась. И вот спустя пятнадцать лет ты превратила свою детскую мечту в самое настоящее искусство, я бы даже сказал культ. Это невероятно! Каждая картина отражает созвездие, которое соединенино разными линиями: от веток роз с острыми шипами до неоновых ламп.

У нее было несколько родинок на щеке. Они были маленькими и неприметными, если не приглядываться, но я их постоянно замечал, отводя взгляд от ее глаз. Холли к ним привыкла и попросту не замечала, а я каждый раз мысленно соединял их. Получалось созвездие Большой медведицы. С самого рождения для неё было предназначение быть художником ночного неба.

Холли! Среди моих знакомых никто не умирал таким молодым, все всегда доживают до старости. Такие чудесные люди не должны умирать, это не справедливо. Даже когда человек болен у родственников и друзей есть время попрощаться, а Холли, ушла мгновенно,  также как и всё, что она делала в этой жизни. Она никогда не болела, хотя как и я пол жизни провела в больнице у кровати матери.

Я знаю какого это сидеть у кровати больного. Сидеть и молиться, чтобы этот вздох не был последним. Держать за руку и вспоминать какого это было раньше вне стен больницы. Видеть тусклую, но такую искреннюю улыбку. Я знаю каково это. Это нельзя забыть. Когда мама закрывала глаза, потому что не было совсем сил, то я боялся, что она может их больше не открыть. Есть вещи, которые нельзя исправить, с ними нужно смирится. Я не хочу смириться с тем, что Холли мертва, она жива, пока жив я, пока жив ее убийца...

Мы так были похожи с Холли. Росли совсем рядом, пересекались каждый день в больнице и учились в одной  школе. Ты всегда рассказывала мне какой была твоя мать. А я никому так и не говорил, не мог, теперь как и вспоминать тебя.

Я слишком хорошо запомнил каждую деталь, связывающую меня с матерью. Мы не были с ней похожи, некие антиподы друг друга.

Стоит только подойти к зеркалу и разглядеть свое лицо, как я сразу же находил сходства, незримые для чужих глаз.

Волосы. Ее волосы были черными и длинными, как ползущие змеи, и пахли мятой. Даже, когда она лежала в больнице я помню ее опрятные волосы, она никогда их не собирала, ее волосы развивались на любой фотографии, отчего она мне напоминала Белоснежку с ее контрастом темных волос с вечно болезненно-бледной кожей.
Мои же волосы были кудрявыми, пушистыми и золотистыми. Мама любила расчесывать их и рассказывать сказки. Каждую ночь были новые сказки о новых ещё неизведанных мирах, о чудных их жителях, о рыцарях и принцессах.

Если смотреть дальше, то сразу вспоминаются ее скулы. Высокие и точеные, точно у куклы. Как у всех фарфоровых кукол моей бабушки. В красивых изящных платьях. Только у этих кукол отсутствовал взгляд, все эти глаза на полках серванта пугали меня, иногда мне казалось, что они смотрят все до единой на меня, а иногда, что куда-то сквозь или рядом. Эти расписные глаза - мертвы, не как у моей матери. Роскошные, серо-угольные глаза с густыми выразительными бровями. Наши глаза были настолько схожими, что кажется сетчатки совпадали. Если мы смотрели друг другу в глаза, то создавалась особенная связь, создавалась вселенная, ограждающая нас от этих больниц и вездесущих докторов. Я помню ее улыбку в такие моменты. Ровный ряд зубов и громкий смех на все коридоры.

Холли всегда хотела прославиться, и вот он ее звездный час? Когда в газетах печатают про нее заголовки, а в социальных сетях не умолкают, перебирая самые разные нелепые теории ее убийства. В галерее никого не было, я один ходил между изображений, некогда принадлежавших Холли. Там не было никого из друзей Холли. Тогда кто все эти люди у нее в друзьях на "Фэйсбуке"? Почему они пишут ей на стене: "Буду помнить всегда", а на самом деле и понятия не имеют кто она такая. Стервятники. Мне неприятно смотреть как каждый день на ее стене появляются десятки, нет, сотни новых записей от ее "близких друзей". Где все эти люди были, когда ее убивали? Как-то раз она сказала: "Когда человек умирает, то память о нем становится все меньше и меньше, а почта больше и больше". 

Я зашел в кабинет, было как и всегда поздно, молча уселся на свое кресло и смотрел в окно, пока психолог садился в кресло напротив. Редкие появляющиеся машины за окном отбрасывали фарами на стены дома свет. 

-Мистер Джеймс, какие вам снятся сны?

-Разные, -Отрезал я.

-А какие наиболее часто?

Психолог немного поерзал в кресле и уставился на меня.

-Я ошибся, мне ничего не снится, -Я опустил взгляд с окна на пол, наигрывая указательным пальцем какую-то популярную мелодию, которую часто крутили по радио.

-Как же так? -Ким вопросительно приподнял бровь, -Совсем ничего? Даже Холли?

-Мне редко снятся сны и меня это вполне устраивает, давайте поговорим на другую тему, например, как мне вспомнить ту ночь?

-Джеймс, все твои сны, все твои мысли важны, -Мужчина приподнялся с кресла и перекинул ногу на ногу, -Мы усердно пытаемся понять, что с тобой произошло, но ты только отторгаешь, нельзя опускать руки на данном этапе, говори обо всем, что тебя тревожит, даже если это будет странная соседка напротив! -Я немного ухмыльнулся, -Ты должен понять, что своей закрытостью ты тормозишь излечение.

-Хорошо! -Язвительно сказал я, -Вы хотите правды? Будет вам правда!

-Продолжай.

-Мне страшно засыпать, -Я взглотнул, -Я боюсь, что однажды, когда я проснусь, то вспомню, что я ... Это я ее... Почему я до сих пор не могу этого вспомнить? Почему?  Что может блокировать мои воспоминания, если не сильное потрясение? Даже если и найдут другого, то это не изменит тот факт..., -Я закрыл лицо руками, и почувствовал как на моих глазах появляются слезы, я не из тех людей, которые рыдают по пустякам, -Когда она умерла я впервые почувствовал это необъяснимое чувство, такое гадкое, разъедающее меня изнутри, что даже жить не хочется, но я слишком трусливый, чтобы взять и спрыгнуть с крыши. Я много думал о самоубийстве, но никак не решался...

Я больше не мог говорить, мне не хватало воздуха. Ким поднялся с кресла и подсел ко мне, приобняв за плечо, я пытался выровнять дыхание, но ничего не получалось, плечи судорожно вздрагивали, а я никак не мог вдохнуть воздуха. Я еще раз вдохнул и почувствовал как его рука убрала с моего лица слезы. Он молчал, его глаза были слегка прищурены, а губы как и обычно сжаты в тонкую линию, одна его рука перебирала мои волосы, а вторая держала мою руку. Его рука была теплее моей, бронзовый загар контрастировал с моей бледностью. Кончики пальцев прикасаются по скуле, выводят непонятные узоры. Следом пробегают по краю губ, касаются губ, чуть сильнее нажимая. Я приподнимаю голову, мне неясны намерения мужчины, я отворачиваю голову и чувствую свежее дыхание около моей шеи. Я так резко вскакиваю с дивана, что в затылке отдает острая боль.

-Джеймс, стой...

Я не успеваю дослушать, резко выбегаю из дома. Быстро моргаю, пытаясь избавиться от нахлынувшего наваждения. Застегиваюсь уже на улице, пытаясь придти в себя. 

-Ублюдок, -Выругиваюсь себе под нос, пока холодный ветер раскрывает обратно пальто.

На улице тихо. Вдалеке видно, что кто-то собрался возле забора парка, скорее всего, подростки, курящие травку, либо бездомные. На улице туман, фонари отбрасывают темные тени, а покрытая инеем листва, шумно хрустит под ногами. Я приближаюсь к забору парка и вижу, что эти подростки на самом деле более взрослее, чем я предполагал. Наркоторговцы. У таких я покупал три или четыре года назад кетамин. Я подошел поближе.

-Парень, ты что здесь забыл, -Встрепенулся один из них, -Проваливай.

-Продаете? -Я достал две сотни из кошелька, это было рискованно, они могли меня избить и забрать деньги, но мне было плевать, пусть хоть убьют. Я должен забыться, хотя бы на пару часов.

-Проваливай, пока родители не спохватились, -Парень в протертой куртке подошел ближе и взглянул на меня, я был его выше, но это не мешало ему смотреть на меня сверху вниз. Его грубый голос меня раздражал, а манера речи могла вызвать тошноту, но я знал, что мне нужно и то, что у них это есть.

-Две сотни за грамм и я ухожу, -Он отвернулся и кивнул своим дружкам.

-Продай ему и пусть делает, что хочет, -Закричала девушка.

-Деньги вперед, -Я протянул купюры и прошел за ним к его рюкзаку, -На, -Он дал мне мне полиэтиленовый мешок с красной наклейкой и скорее беловатым порошком внутри. Я взял его и стал отходить.

-Постой, ты такой красавчик, что даже жалко отпускать, -Та же девушка взяла меня за руку и посадила рядом с другими, -Давай помогу, а потом посидишь со мной, -Она многозначительно улыбнулась, достала из своей сумочки жгут и одноразовый шприц.

-Спасибо, -Я скривил улыбку и ждал, пока она нагреет ложку с порошком и чем-то еще.

-За это? -Она кивнула на свою руку и рассмеялась, -Кстати, я Джессика. Не забывай про "такую помощь".

-Джеймс.

Джессика туго завязала над локтем жгут и открыла новый шприц, вобрала раствор из ложки и ввела иглу мне прямо в руку, но попала только со второго раза, рассеивая наркотик по венам.

Я недолго еще сидел в нормальном состоянии, через пару минут меня накрыло, как любят говорить современные дети, но здесь в самом прямом смысле. Мысли крыли друг друга, что было невозможно отличить одну от другой. А голова кружилась, не позволяя мне встать на ноги.

Я догнал, что уже целуюсь с Джесикой, собирая ее волосы на загривке. Я вспоминаю как хотел, чтобы на месте Джессики оказалась Холли, мечтал об этом, о ее пухлых, очерченных губах, о ее ровной едва смуглой коже. Как теперь она выглядит, я снова открываю глаза и вижу, что целую Холли, что она стонет мое имя, что ее руки заплетены в моих волосах, на моей спине. Мне приятно от каждого прикосновения, я прикусываю кожу на шее и слышу голос Джессики. Она извивается в моих руках, без своей ветровки и футболки она совсем худая, ребра выпирают из-под лифчика, а ее каштановые волосы щекочат мое лицо, она ногтями царапает спину, забравшись под футболкой. Я пытаюсь встать, но ничего не выходит, голова кружится. Я ухожу от нее, не знаю куда.

 От медленно перетекающих мыслей отвлекает какой-то странный шум. Будто... Кто-то идет заплетающимся шагом, запинаясь о мусор, что разбросан по всему потрескавшемуся асфальту.

Я поднимаю глаза и задыхаюсь, останавливаясь. Пытаюсь судорожно ловить воздух, который стал твердым, силясь вдохнуть.

-Холли? -Девушка поднимает голову от телефона и убирает с лица шарф. Она оглядывается, пытаясь понять к кому я обращался, но никого не обнаружив, в страхе отходит и убегает от меня.

Я болен, я хочу увидеть ее снова, живую и невредимую.