Люси Мод Монтгомери "Аня с острова принца Эдуарда"

Пер­вые не­дели в Ред­монде по­каза­лись Энн не­выно­симо длин­ны­ми, но ос­та­ток се­мес­тра про­летел как на крыль­ях. Не ус­пе­ли сту­ден­ты ог­ля­нуть­ся, как на них уже сва­лилась зим­няя эк­за­мена­ци­он­ная сес­сия, с ко­торой они спра­вились каж­дый со­от­ветс­твен­но сво­ему при­лежа­нию и спо­соб­ностям. Луч­ши­ми на пер­вом кур­се бы­ли Энн, Джиль­берт и Фи­лип­па. Прис­цилла очень хо­рошо сда­ла эк­за­мены, Чар­ли сдал бо­лее или ме­нее при­лич­но и дер­жал се­бя так, слов­но был пер­вым по всем пред­ме­там.

— Не­уже­ли я и прав­да зав­тра в это вре­мя бу­ду в Грин­гей­бле? — бла­жен­ным го­лосом про­из­несла Энн ве­чером пе­ред отъ­ез­дом до­мой. — И ты то­же, Фил, бу­дешь в Бо­линг­бро­ке с Але­ком и Алон­со.

— Да, я бу­ду ра­да их сно­ва уви­деть, — кив­ну­ла Фил, от­прав­ляя в рот шо­колад­ную кон­фе­ту. — Они ведь и прав­да чуд­ные ре­бята. Ко­неч­но, я за­меча­тель­но про­веду рож­дес­твенские ка­нику­лы. Бу­дут тан­цы, пик­ни­ки, ка­тания и раз­ные про­чие уве­селе­ния. Я те­бе ни­ког­да не про­щу, ко­роле­ва Ан­на, то, что ты от­ка­залась по­ехать ко мне до­мой на ка­нику­лы.

— «Ни­ког­да» на тво­ем язы­ке оз­на­ча­ет «три дня», до­рогая Фил. Спа­сибо те­бе за приг­ла­шение, я ког­да-ни­будь с ра­достью при­еду по­гос­тить в Бо­линг­брок. Но не в этом го­ду. Все мое су­щес­тво рвет­ся в Грин­гей­бл. Ты прос­то не пред­став­ля­ешь се­бе, как я ис­тоско­валась по до­му!

— Ну и что за ве­селье там те­бя ждет? — пре­неб­ре­житель­но спро­сила Фил. — По­сидел­ки круж­ка по прос­тежке оде­ял? И все ва­ши ста­рые сплет­ни­цы бу­дут пе­рема­лывать твои кос­точки и за спи­ной, и пря­мо в ли­цо. Ты там ум­решь от ску­ки, до­рогая.

— Я ум­ру от ску­ки в Эвон­ли? — изум­ленно пе­рес­про­сила Энн. Эта мысль по­каза­лась ей прос­то сме­хот­ворной.

— А ес­ли бы ты по­еха­ла со мной, ты по­весе­лилась бы на сла­ву. Бо­линг­брок весь в те­бя влю­бил­ся бы, ко­роле­ва Ан­на, — в твои во­лосы, в твою цар­скую осан­ку. Ты не по­хожа ни на ко­го в на­шем го­роде. Ты поль­зо­валась бы бе­шеным ус­пе­хом — а я бы гре­лась в лу­чах тво­ей сла­вы. Энн, мо­жет, пе­реду­ма­ешь и по­едешь?

— Ты на­рисо­вала ув­ле­катель­ную кар­ти­ну по­бед, ко­торые ждут ме­ня в Бо­линг­бро­ке, Фил, а те­перь я те­бе на­рисую дру­гую. Я еду до­мой на ста­рую фер­му, в дом, ко­торый ког­да-то был пок­ра­шен в зе­леный цвет, но с тех пор выц­вел и стал поч­ти се­рым. Он сто­ит пос­ре­ди го­лых яб­лонь. В ло­щине те­чет ру­чей, а за ним тем­ный и грус­тный де­кабрь­ский ело­вый ле­сок, где зву­чит му­зыка арф, стру­ны ко­торых щип­лют паль­цы вет­ра и дож­дя. Не­пода­леку — пруд, но сей­час он за­мерз и выг­ля­дит се­рым и уны­лым. В до­ме ме­ня ждут две по­жилые жен­щи­ны, од­на ху­дая, дру­гая тол­стая, и двое близ­не­цов: од­на — об­ра­зец пос­лу­шания, дру­гой — жут­кий сор­ва­нец. Я бу­ду спать в ма­лень­кой ком­натке в ман­сарде на за­меча­тель­ной пу­ховой пе­рине, ко­торая пос­ле здеш­ней кро­вати пред­став­ля­ет­ся мне пре­делом рос­ко­ши. Ну и как те­бе нра­вит­ся моя кар­ти­на, Фил?

— Ни­чего скуч­нее и пред­ста­вить се­бе нель­зя. — Фил с гри­мас­кой пе­редер­ну­ла пле­чами.

— Да, но я не ска­зала о глав­ном — о том, что все пре­об­ра­жа­ет и де­ла­ет праз­днич­ным. Ме­ня там лю­бят, лю­бят неж­но и без­за­вет­но, лю­бят так, как ни­ког­да не бу­дут лю­бить где-ни­будь еще. И эта лю­бовь прев­ра­ща­ет мою кар­ти­ну в ше­девр — да­же ес­ли она на­писа­на и не очень яр­ки­ми крас­ка­ми.

Фил мол­ча вста­ла, бро­сила на крес­ло ко­роб­ку с шо­колад­ка­ми, по­дош­ла к Энн и креп­ко об­ня­ла ее.

— Как бы мне хо­телось быть по­хожей на те­бя, Энн, — серь­ез­но ска­зала она.

На сле­ду­ющий ве­чер Ди­ана встре­тила Энн на стан­ции с ко­ляс­кой, и они вмес­те по­еха­ли до­мой под мол­ча­ливым, усе­ян­ным звез­да­ми не­бом. Подъ­ез­жая к Грин­гей­блу, де­вуш­ки уви­дели, что у до­ма не­обык­но­вен­но праз­днич­ный вид. Во всех ок­нах го­рел свет, а во дво­ре пы­лал яр­кий кос­тер, вок­руг ко­торо­го пры­гали две ма­лень­кие фи­гур­ки: од­на из них, за­видев въ­ез­жа­ющую в во­рота ко­ляс­ку, из­да­ла ди­кий вос­торжен­ный вопль.

— Дэ­ви счи­та­ет, что это — бо­евой клич ин­дей­цев, — зас­ме­ялась Ди­ана. — Его на­учил так во­пить ра­бот­ник мис­те­ра Гар­ри­сона, и он спе­ци­аль­но тре­ниро­вал­ся к тво­ему при­ез­ду. Мис­сис Линд го­ворит, что от этих воп­лей у нее дер­га­ет­ся го­лова. Зна­ешь, что он де­ла­ет: под­кра­дет­ся к ней из-за спи­ны, а по­том как за­вопит! А сучья для это­го кос­тра он тас­кал две не­дели и прис­та­вал к Ма­рил­ле, что­бы она поз­во­лила по­лить их ке­роси­ном. Су­дя по за­паху, он та­ки ее уго­ворил, хо­тя мис­сис Линд до пос­ледней ми­нуты твер­ди­ла, что ес­ли Ма­рил­ла под­дас­тся, то Дэ­ви и сам взле­тит на воз­дух, и весь дом взор­вет.

Энн выс­ко­чила из ко­ляс­ки, и вот уже Дэ­ви об­ни­ма­ет ее ко­лени, а До­ра креп­ко вце­пилась ей в ру­ку.

— Прав­да, пот­рясный кос­тер, Энн? Дай я те­бе по­кажу, как его на­до ше­велить — ви­дишь, ка­кие ле­тят ис­кры? Я его для те­бя раз­жег, Энн, — я так рад, что ты при­еха­ла.

От­кры­лась дверь кух­ни, и на ос­ве­щен­ном фо­не по­казал­ся ху­доща­вый си­лу­эт Ма­рил­лы. Она выш­ла навс­тре­чу Энн в тем­ный двор, по­тому что ужас­но бо­ялась, что рас­пла­чет­ся от ра­дос­ти, — ведь су­ровая Ма­рил­ла счи­тала лю­бое про­яв­ле­ние эмо­ций неп­ри­лич­ным. По­зади нее сто­яла мис­сис Линд — все та­кая же пол­ная и доб­рая, как и преж­де. Лю­бовь, про ко­торую Энн го­вори­ла Фил, об­во­лок­ла ее сво­им теп­лом и счасть­ем. Нет, нич­то не мо­жет срав­нить­ся со ста­рыми при­вязан­ностя­ми, ста­рыми друзь­ями и ста­рым Грин­гей­блом! На сто­ле кра­совал­ся па­рад­ный сер­виз с ро­зоч­ка­ми, ко­торый Ма­рил­ла дос­та­вала лишь по боль­шим праз­дни­кам. Гла­за Энн си­яли, ще­ки рас­крас­не­лись, счас­тли­вый смех зву­чал се­реб­ром. К то­му же Ди­ана ска­зала, что ос­та­нет­ся у нее на ночь, как она час­то де­лала рань­ше.

— На­до по­лагать, что вы с Ди­аной про­бол­та­ете всю ночь нап­ро­лет, — иро­нич­но за­мети­ла Ма­рил­ла, ког­да де­вуш­ки от­пра­вились на­верх. Ма­рил­ла всег­да, не­наро­ком вы­дав свои чувс­тва, на­чина­ла го­ворить сар­касти­чес­ким то­ном.

— Обя­затель­но, — ве­село отоз­ва­лась Энн, — но сна­чала я уло­жу спать Дэ­ви. Он на этом нас­та­ива­ет.

— А то как же, — об­ра­довал­ся Дэ­ви, — я хо­чу, чтоб мне бы­ло с кем мо­лить­ся. Очень скуч­но мо­лить­ся в оди­ноч­ку.

— Но ты же мо­лишь­ся Бо­гу, Дэ­ви, а он всег­да с то­бой, — воз­ра­зила Энн.

— Да, но я же его не ви­жу. А я хо­чу мо­лить­ся ко­му-ни­будь, ко­го мне вид­но. Толь­ко не мис­сис Линд и не Ма­рил­ле — что хо­тите со мной де­лай­те! — вы­зыва­юще за­кон­чил Дэ­ви.

Од­на­ко ког­да Дэ­ви на­дел свою фла­неле­вую ноч­ную ру­баш­ку, он не очень спе­шил ста­новить­ся на ко­лени. Слов­но в не­реши­тель­нос­ти, он пе­реми­нал­ся с но­ги на но­гу.

— Ну да­вай же, ми­лый, ста­новись на ко­лени, — ска­зала Энн.

Дэ­ви по­дошел к ней и ут­кнул­ся но­сом в по­дол платья.

— Энн, — приг­лу­шен­ным го­лосом про­гово­рил он, — мне все рав­но не хо­чет­ся мо­лить­ся. Мне уже не­делю как не хо­чет­ся мо­лить­ся. Я и вче­ра не мо­лил­ся, и по­зав­че­ра то­же.

— Но по­чему же, Дэ­ви? — мяг­ко спро­сила Энн.

— Ты не бу­дешь сер­дить­ся, ес­ли я те­бе ска­жу? Энн под­ня­ла ма­лень­кое тель­це во фла­неле­вой ру­баш­ке и при­жала го­лову Дэ­ви к сво­ей гру­ди.

— Раз­ве я ког­да-ни­будь сер­жусь, ког­да ты мне рас­ска­зыва­ешь про свои про­казы?

— Нет, не сер­дишь­ся. Но ты расс­тра­ива­ешь­ся, а это еще ху­же. Ты ужас­но расс­тро­ишь­ся, ког­да я те­бе про это рас­ска­жу, — и те­бе бу­дет за ме­ня стыд­но.

— Что же та­кого пло­хого ты сде­лал? Та­кого, что да­же не мо­жешь про­читать на ночь мо­лит­ву?

— Я ни­чего не сде­лал — но мне хо­чет­ся сде­лать.

— Сде­лать что, Дэ­ви?

— Ска­зать ру­гатель­ное сло­во, — вы­палил Дэ­ви. — Я слы­шал, как ра­бот­ник мис­те­ра Гар­ри­сона ру­гал­ся на прош­лой не­деле, и с тех пор ме­ня все вре­мя под­мы­ва­ет то­же вы­ругать­ся — да­же ког­да я чи­таю мо­лит­ву.

— Ну и ска­жи.

Дэ­ви изум­ленно под­нял го­лову:

— Но как же, Энн? Это ужас­но пло­хое сло­во.

— Ска­жи, я те­бе го­ворю!

Дэ­ви пос­мотрел на нее ши­роко рас­кры­тыми гла­зами, ти­хо про­из­нес ужас­ное сло­во и опять спря­тал ли­цо у нее на гру­ди.

— Энн, я боль­ше ни­ког­да не бу­ду его го­ворить — ни­ког­да в жиз­ни! Я знал, что это пло­хое сло­во, но не ду­мал, что оно та­кое... та­кое... про­тив­ное.

— Я то­же ду­маю, что те­бе ни­ког­да боль­ше не за­хочет­ся его пов­то­рить, Дэ­ви, да­же про се­бя. И по­мень­ше як­шай­ся с ра­бот­ни­ком мис­те­ра Гар­ри­сона.

— Он так пот­рясно из­да­ет ин­дей­ский клич, — с со­жале­ни­ем вздох­нул Дэ­ви.

— Но ты же не хо­чешь, что­бы у те­бя го­лова бы­ла на­бита ру­гатель­ства­ми! Они как от­ра­ва — уби­ва­ют в че­лове­ке все хо­рошее.

— Не хо­чу, — по­думав, кив­нул маль­чик.

— Тог­да ста­рай­ся по­мень­ше об­щать­ся с людь­ми, ко­торые при­вык­ли ру­гать­ся. Ну как, а те­перь ты мо­жешь про­читать мо­лит­ву?

— Да, те­перь мо­гу, — с го­тов­ностью от­ве­тил Дэ­ви и сполз с ко­лен Энн. — Те­перь я не по­бо­юсь ска­зать «еже­ли смерть ме­ня нас­тигнет до про­буж­де­ния». А то мне бы­ло страш­но.

На­вер­ное, Энн и Ди­ана дей­стви­тель­но про­от­кро­вен­ни­чали всю ночь, но за зав­тра­ком обе бы­ли та­кие све­жие и яс­ногла­зые, как мо­гут выг­ля­деть пос­ле бес­сонной но­чи толь­ко очень мо­лодень­кие де­вуш­ки. В тот год еще не вы­падал снег, но ког­да Ди­ана, от­пра­вив­шись до­мой, сту­пила на ста­рый бре­вен­ча­тый мос­тик, бе­лые хлопья на­чали мед­ленно па­дать с не­ба на пог­ру­жен­ные в сон бу­рые по­ля и се­рые ле­са. Вско­ре даль­ние хол­мы за­тяну­ло бе­лым га­зовым пок­ры­валом, слов­но блед­ная осень наб­ро­сила се­бе на во­лосы вен­чаль­ную фа­ту, ожи­дая по­яв­ле­ния сво­его же­ниха с се­вера. Так что Рож­дес­тво ока­залось все-та­ки бе­лым, и в Грин­гей­бле его от­праздно­вали очень ве­село. С поч­ты при­нес­ли пись­ма и по­дар­ки от мисс Ла­ван­ды и По­ля. Энн от­кры­вала свер­тки у ве­село пот­рески­ва­ющей пли­ты на кух­не, за­пол­ненной, как вы­разил­ся вос­торжен­но при­нюхи­ва­ющий­ся Дэ­ви, «вкус­ны­ми за­паха­ми».

— Мисс Ла­ван­да и мис­тер Ир­винг уже жи­вут в сво­ем до­ме в Бос­то­не, — со­об­щи­ла, чи­тая пись­мо, Энн. — Мне ка­жет­ся, мисс Ла­ван­да очень счас­тли­ва — это чувс­тву­ет­ся по то­ну ее пись­ма. А вот Шар­лотта — тут вло­жена ее за­пис­ка — не очень до­воль­на. Ей не нра­вит­ся жизнь в Бос­то­не, и она ужас­но ску­ча­ет по до­му. Мисс Ла­ван­да про­сит ме­ня схо­дить в При­ют Ра­душ­но­го Эха, ког­да у ме­ня най­дет­ся вре­мя, и про­топить дом, что­бы там все не от­сы­рело. Я ду­маю, мы с Ди­аной сде­ла­ем это на сле­ду­ющей не­деле.

Фи­лип­па то­же прис­ла­ла пись­миш­ко, слов­но бы на­цара­пан­ное ку­риной лап­кой. В нем в ос­новном го­вори­лось об Але­ке и Алон­со — что они ска­зали, что сде­лали и ка­кой у них был вид, ког­да они встре­тили ее.

«Но я все рав­но не мо­гу ре­шить, за ко­го вы­ходить за­муж, — пи­сала Фи­лип­па. — Хоть бы ты, Энн, при­еха­ла сю­да и ре­шила это за ме­ня. Ког­да я уви­дела Але­ка, у ме­ня за­коло­тилось сер­дце и я ре­шила: это он! А ког­да по­явил­ся Алон­со, сер­дце за­коло­тилось точ­но так же. Ви­димо, ру­ководс­тво­вать­ся по­веде­ни­ем сер­дца нель­зя, хо­тя во всех ро­манах пи­шут, что это вер­ный приз­нак. Вот у те­бя, Энн, сер­дце на­вер­ня­ка за­коло­тит­ся, толь­ко ког­да ты и в са­мом де­ле встре­тишь сво­его прин­ца. Вид­но, у ме­ня что-то не в по­ряд­ке с сер­дцем. Нес­мотря на это, я за­меча­тель­но про­вожу ка­нику­лы. Как жаль, что те­бя здесь нет! Се­год­ня по­шел снег, и я в вос­торге. Я бо­ялась, что у нас бу­дет так на­зыва­емое зе­леное Рож­дес­тво, а я тер­петь это­го не мо­гу. По­думать толь­ко: на­зывать Рож­дес­тво зе­леным, ког­да все вок­руг гряз­но-се­рого цве­та и ка­жет­ся, что мир за­лежал­ся и про­кис! Не знаю, кто это при­думал».

Энн с Ди­аной пош­ли в При­ют Ра­душ­но­го Эха по ста­рой до­роге че­рез бу­ковый лес, взяв с со­бой кор­зинку с сэн­дви­чами. Ка­мен­ный до­мик, ко­торый сто­ял за­пер­тый со дня свадь­бы мисс Ла­ван­ды, на ко­рот­кое вре­мя сно­ва на­пол­нился сол­нечным све­том и све­жим воз­ду­хом, и в ка­мине вновь за­пылал огонь. Ком­на­та мисс Ла­ван­ды по-преж­не­му бла­го­уха­ла ро­зовым мас­лом. Де­вуш­кам так и ка­залось, что ра­душ­ная хо­зяй­ка сей­час вый­дет к ним навс­тре­чу, а из две­ри кух­ни выс­ко­чит Шар­лотта Чет­вертая со сво­ими го­лубы­ми бан­та­ми и улыб­кой до ушей. Поль то­же, ка­залось, был где-то не­пода­леку.

— Я чувс­твую се­бя при­виде­ни­ем, ко­торое вер­ну­лось в ро­довой за­мок, — зас­ме­ялась Энн. — Да­вай вый­дем в сад, Ди­ана, и пос­мотрим, до­ма ли эхо. Возь­ми ро­жок. Он ви­сит где всег­да — за ку­хон­ной дверью.

Эхо бы­ло на мес­те, за бе­лой ре­кой, и все так же зве­нело се­реб­ря­ными ко­локоль­чи­ками. По­том де­вуш­ки за­пер­ли При­ют и от­пра­вились до­мой в шаф­ранно-ро­зовом све­те зим­не­го за­ката.